Артем Каменистый 
Сердце для стража

Девятый – 5

«Каменистый «Сердце для стража»»: Альфа-книга; Москва; 2014
ISBN 978-5-9922-1727-8
Аннотация

Он знал, что не первый в списке тех, кому повезло чуть больше, чем другим. И подозревал, что не последний. По слухам где-то здесь бродит как минимум один доброволец из проекта конкурентов. И доброволец непростой — психопат с манией убийства себе подобных холодным оружием.
Случалось, ему снились встречи с «конкурентами», и ни один из этих снов не был приятным.
И вот наконец сны начинают прорываться в реальность. Увы, момент не слишком подходящий, чтобы выяснять, так ли уж страшен черт, как рассказывают. У него ничего не осталось — ни верных воинов, ни сильного флота, даже ботинок и тех нет. Сохранилось только то, что не потрогать руками: опыт, закаленный характер, новые навыки и возможности.

Артем Каменистый
СЕРДЦЕ ДЛЯ СТРАЖА

Пролог

Галера была далеко не новой, ее изрядно потрепали боевые пиратские приключения и превратности морской погоды, к тому же в этом рейсе судно безжалостно перегрузили, но капитан Саед выбрал «старушку» не зря: он предпочитал опытность, даже если это касалось неодушевленных предметов. При условии, конечно, что опытность ни имела ничего общего с дряхлостью.
Но хотя этот корабль к дряхлым не относился, трюмная команда без перерывов вычерпывала воду. Причем самым примитивным способом — деревянными бадейками, спускаемыми на веревках, так как помпы сломались еще вчера, не выдержав натиска штормовой стихии. Плотники сейчас спешно пытались их привести в порядок, но честно предупреждали, что после ремонта долго они не протянут, да и работать будут еле-еле. Нужен хороший кузнец и к нему соответствующая кузня — слишком уж намудрили демы с этими несложными устройствами. Виданное ли дело, чтобы добрая половина деталей была выполнена из металла, да еще и соединялась хитроумно? Конечно, производительность и удобство несомненны, только криворукие сухопутные крысы, поставленные за коромысла рычагов, быстро набедокурили. Кто же знал, что тут ни лишку нельзя потянуть, ни вполсилы качать?
Если шторм вернется, то придется огромным черпаком горя похлебать. Или теми же бадейками…
Ни один человек даже в приступе самого необузданного гнева не назовет матийца сухопутной крысой. Все представители этого народа в той или иной мере жили морем, ведь на островах трудно найти место, с которого не получится разглядеть необъятный водный простор. Будто нива землепашца, он давал всем жителям архипелага пищу, но методы ее получения существенно разнились.
Батраки-фелты в предрассветных сумерках поднимали пестрые от декоративных заплаток паруса баркасов, чтобы успеть снять сети до пробуждения хронически голодных матийских бакланов, размеры которых потрясали взоры всех без исключения иностранцев, а обезьянья ловкость позволяла воровать улов, ныряя на огромные глубины и не запутываясь при этом. Затем рыбаки разворачивались к берегу, чтобы вернуться вечером и поставить снасти заново. И лишь непогода могла прервать этот круговорот.
Женщины общины эдемов, по легенде некогда сбежавшие с земель демов, за что и получили их название с приставкой отрицания, выходили в море уже после рассвета, зато возвращались на берег только к вечеру. Весь день они раз за разом погружались на дно с помощью просверленного по центру плоского камня на длинной веревке, собирая там моллюсков, съедобные водоросли, деликатесных кремово-розовых осьминогов и хитрющих матийских лобстеров, наотрез отказывавшихся забираться в ловушки из дубовых прутьев, как их северные сородичи. Мужья эдемок при этом занимались домашними делами и по очереди патрулировали зону добычи от любопытствующих, так и норовивших поглазеть на ныряльщиц. Учитывая, что последние работали в той же одежде, в которой появились на свет, желание неудивительное.
Несмотря на то что фелты, эдемки и прочие работяги составляли большую часть населения Матийских островов, славу архипелагу завоевали не они. Военный флот — вот ее единственный источник. Непобедимые корабли, способные в три вымпела растерзать эскадру из десятка демских галер, оставив от южан лишь перья ощипанной гордости на разбавленной кровью воде. Не зря южане ненавидели их до зубовного скрежета. Человек, схваченный с матийским мечом в руках, был обречен на мучительную смерть, даже если нога его никогда не ступала на землю островов.
Матийцы чтили родовитость, но еще выше у них ценились удача и личные способности. Те, кого Всевышний ими не обделил, имели высокий шанс стать первыми на палубе независимо от того, где родились — в лачуге бедняка или дворце аристократа.
Несмотря на столь серьезную конкуренцию, первым на палубе сумел стать Саед Макуратар аб Веллис из древнего рода Картарис. И сейчас, выслушивая поток брани со стороны Арисата, в которой «сухопутная крыса» было самым безобидным выражением, он ни на миг не изменил своему ледяному спокойствию.
Ему ведь не надо никому ничего доказывать — сама жизнь доказала, что он далеко не пустое место. Да, и ему доводилось совершать ошибки, но кто их не совершает? Оправдываться? В чем? В том, что случилось сейчас, нет его вины. Впустую кипятиться в ответ? Зачем? Это бессмысленно. И на кого прикажете кипятиться? На Арисата?! Бакайца, который море видел лишь с палубы примитивного пиратского струга и никогда не терял берега из виду?! Матийцев тоже обвиняют в пиратстве, и против такого обвинения не всегда есть что ответить, но помимо алчной заботы о добыче, у них имеется нечто более важное: честь, жажда славы и новых открытий, стремление к победе любой ценой и безразличие к собственной жизни, если ее требуется отдать ради блага Матии. А эти стервятники даже объединиться для совместного отпора не сумели, когда демы пришли на их острова с настоящей войной. Так и сидели в своих разбойничьих гнездах, откуда их выковыривали одного за другим, будто подгнившие ядра залежалых орехов.
И это сплошное недоразумение смеет обзывать матийца сухопутной крысой? Даже не смешно…
Бакайцы легко вспыхивают и так же легко гаснут. Вот и сейчас, накричавшись до хрипоты, Арисат, обескураженный непоколебимым безмолвием Саеда, выдал почти нормальным голосом:
— И что ты теперь собираешься делать, пес матийский?
Капитан ответил без паузы, будто только и ждал этого вопроса:
— Для начала надо выпить.
— Что?! Ты, объедок селедки, и твои люди!.. Нет! Не люди! Черви, которых зачали шлюхи от вонючих козлов, а роды проходили в куче перепревшего навоза, проворонили нашего адмирала, нашего стража, сэра Дана! Он был на твоем корабле, а теперь его здесь нет! И после всего этого ты говоришь, что собираешься выпить?!
— Да, я сказал именно это.
— Гореть тебе в аду на самом медленном огне! Тогда и мне прикажи налить!
— Глонарис, принеси-ка нам чего-нибудь покрепче воды.
— Насколько покрепче?
— Намного, Глонарис, намного…
Корабль был перегружен сверх всякой меры, как команда, так и пассажиры большей частью толпились на палубе, и сейчас не один десяток глаз внимательно наблюдал за ссорой капитанов и началом того, что могло вылиться в офицерскую попойку. А чем еще заниматься командованию, потерявшему своего адмирала? Логика моряка и сухопутного человека во многом противоречат друг дружке — никто здесь даже мысленно не посмеет упрекнуть Саеда. Матиец не впал в бездействие — он, похоже, собирается пьянствовать, а здесь это уважаемое занятие, тем более при таких обстоятельствах.
Потеря адмирала, мертвый штиль, последовавший после жестокого шторма, в котором сгинули четыре корабля. Судьба их до сих пор неизвестна.
Как и адмирала.
Так почему бы не запить?
Верный Глонарис выбрался из каюты, держа в руках оплетенную бутыль. Со звонким «чпок» отточенным движением выдернул пробку, нюхнул содержимое, отчего его длиннющий нос мгновенно налился подозрительной краснотой, и начал наливать в бокалы, поставленные на бочку. Звук разбивающейся о стекло струйки алкоголя сработал будто заклятие чернокнижника. Только вместо вызова демона из преисподней появилось нечто иное. Упитанный попугай изумрудно-зеленого окраса со взглядом наглее, чем вся наглость человечества, спикировал с вершины мачты, где укрывался последние часы и всем своим видом демонстрировал высшую степень презрения к человечеству, уселся на край бочки, пересчитал бокалы и голосом трактирного пропойцы озвучил претензию:
— Мы ведь на троих договаривались сообразить!
— Это можно, — кивнул Саед. — Но для начала надо решить кое-какой вопрос.
— Ну так выпьем, и сразу за работу, — попыталась увильнуть от дела ленивая птица.
— Выпьем, и не единожды, но только после работы.
— Ну и чего тебе от меня понадобилось, глист сортирный?
— Совсем немногое. Мы, знаешь ли, не можем понять, где сейчас находится сэр страж, и…
— Ох и дуралей же я! — воскликнул Арисат, хлопнув себя по лбу. — Из-за всего этого позабыл, что умная птица чует стража издали!
— Вот и я о том же, — не обидевшись на перебившего, продолжил Саед. — Скажи мне, мудрая птица: в какой стороне нам следует искать сэра Дана?
Попугай посмотрел на один бокал, затем на второй — и, с трудом оторвав затуманившийся от переполнявших его желаний взгляд, уставился на Саеда и хрипло выдал:
— Тут все плохо. Совсем плохо. Ни зги не видать. Туман и метель одновременно, хоть коней заворачивай.
— Ты не знаешь, где страж?
— Плохие края, народец жаден и злобен. Ноги надо уносить, покуда за шею не повесили.
— Плохие… Ты имеешь в виду, что мы в Проклятых водах?
— Да все это море трижды проклято, — буркнул Арисат.
— Дурачок-то правду говорит, — поддакнул попугай.
— Сам такой, петух крашеный. Саед, возле сильной погани у него, бывает, чутье иначе работать начинает, а после того как выпьет много, и вовсе ничего не замечает. Наверное, в проклятых местах даже пропажа нюха может случиться. Вот как здесь.
— Все это море не совсем обычное, но до этих пор никто не говорил, что у птицы снизилось чутье.
— Необычное?! Да тут одни острова поганые чего стоят! Не видал разве таких?! Вы, матийцы, любите о них трепаться.
— Доводилось видеть. Но не приставать. Нельзя к ним богобоязненному человеку приставать.
— Вот то-то! А вдруг под нами сейчас, на дне морском, храм темный, со старых времен оставшийся, или еще что-то такое, совсем уж нехорошее? Мы над ним проходим, не замечая, а вот птица вся в растерянности. У нее ведь нюх на темные дела. Пусть море затопило землю проклятых язычников, но сама тьма могла остаться. Даже наверняка осталась. Сам же знаешь, ведь на карте твоей это нарисовано. Гиблые воды, раз даже птица стража чутье потеряла.
— Не удивлюсь, если ты прав до последнего слова. Что предлагаешь?
— Надо поскорее убраться отсюда в такое место, где Зеленый опять сможет чуять. Тогда он и подскажет нам путь к адмиралу.
— Все так просто? И каким образом мы уйдем отсюда в штиль?
— За весла возьмемся.
— Ах, Арисат, Арисат… Я вижу, у тебя нет опыта управления большими судами, не говоря уже об эскадрах таких кораблей…
— И откуда, к чертям собачьим, у меня может появиться такой опыт?
— Объясню коротко: корабли перегружены, глубоко просели, вода усиленно сопротивляется их движению, скорость даже на парусах смехотворна, на веслах и вовсе плачевная. К тому же у нас ограниченный запас пресной воды. Через несколько дней он выйдет, но даже я не знаю, где здесь можно найти источники для его пополнения. Все местные острова прокляты как один, на карте их редко отмечают, приставать не советуют. Не иначе как сама тьма наслала бурю, что нас сюда занесла. Самое поганое место во всем поганом море. К тому же и без темных дел хватает опасностей: по слухам, рифов и мелей здесь не меньше, чем чистой воды. Даже демы не осмеливаются ставить в этих краях свои проклятые храмы, а это о многом говорит. Вспомните тот, который встретился на пути к Железному Мысу: он располагался на острове, что в стороне от этой сплошной мерзости. Сейчас штиль, мы стоим, но море никогда не стоит. Течение несет нас вглубь опасных вод. Если сэр Дан все еще жив, на что я очень надеюсь, то его также должно нести в ту сторону. Нам или надо рискнуть всеми и отправиться за ним, или разделиться. Оставить один-два корабля, сняв с них большую часть пассажиров на другие, и пусть отыщут адмирала. Остальные в это время пойдут на веслах, и, когда будет возможно, парусами, на север. Там не так далеко до Стрелки Ксанта, а за ее круговоротом течение понесет их на северо-восток, и они легко доберутся до Межгорья. Если, конечно, не пропустят Стрелки. Но ее трудно пропустить и еще труднее не найти там источников пресной воды. Унылая цепь бесплодных островов, но зато там куда безопаснее, чем здесь. Нам с вами, Арисат, следует хорошенько подумать, как поступить. Всем идти или разделяться. А если разделяться, то кого куда отправлять. Вот чем надо заниматься, а не глупые ссоры затевать.
Бакаец, решительно хватаясь за бокал, заявил:
— Мы должны довести всех людей до Межгорья. Но и стража бросать не можем. Разделяться? У нас мало мореходов с опытом, делить их будет непросто. Даже не знаю, как лучше поступить. На трезвую голову такое не следует обдумывать.
— А дурак-то не такой уж и дурак. Поразительно мудрые слова, — в своей стандартной манере отреагировал попугай.

Глава 1
КАПИТАН БОЕВОГО БРЕВНА

Интересно, чем сейчас занимается моя команда? Точнее, команды всех судов эскадры. Наверняка ведь уже давно выяснили, что адмирал пропал. Адмирал не иголка, спохватиться должны были быстро. А куда можно пропасть в море? Известно куда: в этом самом море и пропадают. Далее неудачнику лишь два варианта остаются: либо в сторону дна двигаться, либо по горизонтали — это куда волны понесут.
Куда они меня несут, я сейчас понятия не имел. Ветер утих, будто в небесах рывком опустили рубильник запуска ураганов, но неунявшиеся водные валы продолжали перекатываться через мое неказистое плавсредство (и меня заодно). К великому счастью (хотя как еще на это посмотреть…), в моей биографии уже присутствовал эпизод аналогичного путешествия. Тогда я был глуп, неопытен, дезориентирован, плохо управлялся со своим новым телом, но даже это не помешало мне с помощью похожего бревна добраться до берега. Покоя, спасения и подспудно ожидаемого величия я там, правда, не обрел, но это уже к делу не относится.
Из еще не забытого опыта (всего-то год миновал) я хорошо усвоил простую вещь: пускай на дворе даже разгар лета, но замерзнуть придется до состояния, когда на позвоночнике будет явственно ощущаться слой льда. Руки и ноги при этом слушаются куда хуже обычного — особенно это касается пальцев. В спокойную погоду можно кое-как отогреваться в солнечных лучах, частично выбираясь на бревно, но сейчас эта возможность была недоступна из-за высоких волн. Да и небо облаками затянуло.
Пальцы одеревенели, я их почти не чувствовал. Как будто гроздью протезов цеплялся за бревно. Сломал пару ногтей, но даже не заметил этого — ни малейшей боли.
Кто бы мог подумать, что летнее море — это лучшая анестезия?
Хорошо, что я об этом вспомнил еще ночью, когда немного освоился с крахом карьеры. Только что был всеми уважаемым адмиралом, командующим приличной эскадрой, или даже небольшим флотом, и вдруг неожиданное предательство, бешеные глаза фанатика, его последний вопль, задушенный в треснувшем горле, — и ты уже низвергнут вниз, на должность…
Так какая же у меня теперь должность? Гм… А ведь не самая рядовая. Бревно ведь в данном случае — средство передвижения водным путем. То есть его можно приравнять к судам. Малотоннажным. На корабле всегда есть главный — капитан. А кто здесь главный? Никого? Тогда я главным буду.
Итак — я теперь не адмирал флота, а капитан бревна. Надеюсь, понижение временное, а то ведь буду скучать без причитающихся мне льгот.
На посту капитана я уже успел сделать немало. Прежде всего, еще ночью соорудил из штанов и куртки обвязку, прикрепив себя к бревну как можно крепче — не хотелось бы потерять и этот «корабль». Гибрида сапог и ботинок, который здесь принято называть «морские башмаки», я не потерял. Распустил шнуровку, привязал обувку покрепче. Пусть в море она мне ни к чему, но не вечно же водным процедурам предаваться.
Я был полон надежд добраться до суши. Любой суши. Пусть даже меня несет на юг и в конце концов выбросит к демам. Я и не из таких ситуаций выкручивался — выкручусь еще раз. А вот с морем заигрывать бесполезно. Ему плевать на твои выдающиеся физические данные, интеллект, умения играть на семиструнной гитаре и мухлевать в карточной игре, при этом не попадаясь. Ему ни до чего нет дела. Несет свои волны, куда ему вздумается, и горе тебе, если ему вздумалось нести их вдали от побережий.
Не люблю попадать в зависимость от таких непредсказуемых в своем выборе факторов.
Сейчас я замерз до такого состояния, что не смог бы ни узла завязать, ни даже куртку стянуть. Хорошо, что в темноте все успел сделать. Волны, ударяя в меня по десять раз за минуту, могли оторвать от бревна или даже украсть одежду. Довелось мне однажды видеть утопленницу на морском берегу. Бедняжку таскало недолго, но она осталась почти голой. Вот и опасался похожей участи.
Управлять движением бревна я мог, но даже не пробовал этим заниматься. А зачем, если понятия не имею, в какую сторону мне следует двигаться? Если ничто не изменилось с ночи, то течение должно тащить меня на восток. Там, примерно через тысячу километров, а может, и куда больше, располагаются проливы, ведущие в уютное внутреннее море. И суши завались, и людей полно. Но донесет ли туда потрепанный рыбами и соленой водой труп, прикрепленный к бревну? Боюсь, даже моя регенерационная система не сможет справиться с таким приключением.
Перспектива закончить героическую биографию таким неприглядным образом меня не устраивала, и поэтому я пытался от нее отвертеться единственно доступным способом. А именно — следил за волнами. Это только глупому человеку они все кажутся одинаковыми. Ничуть нет: силы, их порождающие, подчиняются строгим законам, не до конца, кстати, исследованным.
К примеру, есть такое явление, как волны-убийцы, ужасающие cape rollers. Прошу не путать с цунами — причины возникновения и механизм действия у них принципиально разный. Если встречи с цунами вдали от берега команда корабля может вообще не заметить, то этой напасти не заметить будет невозможно. На всю оставшуюся жизнь запомнят, если, конечно, жизнь после этого будет продолжаться.
До девяностых годов двадцатого столетия волны-убийцы творили что хотели, погубив немало кораблей и людей. Да и сейчас продолжают заниматься тем же самым, просто стали признанным явлением. А тогда маститые ученые напрочь отказывали им в праве на существование, безапелляционно причисляя к категории «глупых матросских баек». И лишь когда эти байки начали фиксироваться в массовом порядке, причем не глазами уцелевших очевидцев, а приборами, в том числе и спутниковыми, пришло время отказаться от незыблемого прежде постулата, гласившего, что в условиях Земли в открытом море волны выше двух десятков метров невозможны. До тех пор пароходства, обращаясь к страховщикам, из кожи вон лезли, пытаясь сочинить стройную версию, убедительно доказывающую, что гибель супертанкера, контейнеровоза или даже нефтяной платформы возможна за считаные минуты, а то и секунды.
В общем, к чему я веду: не все волны в море одинаковы. Есть побольше, есть поменьше. Если подняться на ту, которая повыше, можно заглянуть чуть дальше за горизонт. Именно этим я занимался все свое свободное время (шестьдесят минут в час): караулил «девятый вал», на подходе его изготавливался и, когда бревно поднималось, изо всех сил рвался наверх, натягивая скрученный жгут одежды, крепивший тело к «кораблю». На высшей точке бешено крутил головой, пытаясь разглядеть хоть что-то.
Но, кроме пенных барашков на вершинах волн, до сих пор не увидел ровным счетом ничего.
Хотя вру. Пару раз что-то мелькало в воде. Темное, неопознанное. Но явно не суша. Может, бревна, аналогичные тому, которое меня спасало, может, рыбы. Акул в этом море вроде бы не водилось, но вот именно что вроде бы. Ведь исследовано оно чуть хуже, чем кое-как. Даже на отличной по нынешним временам карте Арисата белые пятна занимали не меньше трети площади. Половину оставшейся украшали маловразумительные пояснения в духе «по слухам, где-то здесь имеется скалистый остров, пристать к которому можно лишь с запада, но делать это незачем, потому как воды на нем не найти даже малую кружку наполнить».
По тем же слухам, немало народу бесследно сгинуло в этом море при хорошей погоде и отсутствии признаков присутствия вражеских кораблей. Кто-то грешил на исполинских акул и спрутов, хотя таких здесь никогда не видели, другие населяли воды созданиями похуже, о которых мне сейчас лучше не вспоминать во избежание излишних стрессов.
В общем, каждая встреча с чем-то подозрительно-темным, болтающимся на поверхности, вызывала нервное напряжение. Жизнь научила меня не ждать от нее ничего хорошего, вот и сейчас я частенько косился на глубоко вбитый в бревно нож и с отвратительной ясностью осознавал, что воспользоваться им не сумею. Деревянные пальцы просто не смогут его ухватить и вытащить, а если и смогут, то ни за что не удержат. И полетит он в пучину морскую, пронзит ее сверху донизу, упадет на дно, даже не поцарапав шкуры вероятного противника.
Пока что у меня есть силы осматривать горизонт. Я еще не ослаб от голода, жажды и постоянного напряжения. Но долго ли так протяну?
Не знаю…

О приближении суши меня любезно предупредили чайки. Плавать эти птицы умеют, причем отлично, но далеко от земли улетать не любят. Там их гнезда с вечно голодными птенцами, да и ночевать предпочитают исключительно на твердой поверхности. Появление птиц я позорнейшим образом проворонил, и ситуацию спасли их крики.
Встрепенувшись, принялся с удвоенной энергией озирать горизонт, и вскоре усилия вознаградились. Далеко, на пределе видимости, среди волн темнело что-то подозрительное. То ли россыпь каменных зубьев, выдающая риф, то ли крошечный островок. И там и там вероятность разжиться пресной водой была опасно близка к нулевой, но даже столь мизерными шансами не стоит пренебрегать. К тому же даже кратковременный отдых от этой нескончаемой холодной болтанки для меня сейчас огромная ценность, и за нее стоит побороться.
Увы, мореходные качества моего «корабля» сыграли плохую шутку. Я, теряя последние крохи сил, пытался направить его к замеченной суше, но вместо того чтобы понемногу приближаться, она, наоборот, удалялась. Не надо быть гением, чтобы догадаться — мои планы противоречат направлению течения. Оно куда сильнее человека, оседлавшего бревно.
Окончательно осознав, что победа в состязании с морем мне не светит, я перестал бороться. Силы еще пригодятся. Где один островок, там и другие могут найтись, причем на более перспективных курсах. Остается лишь ждать.
Опять ждать…

Глава 2
КОЛЛЕГА, КОТОРОМУ НЕ ПОВЕЗЛО

Своего я дождался лишь на следующее утро. Отупев от усталости и отсутствия сна, тем не менее не мог не заметить, что все то же течение (неоднократно проклятое) несет меня почти прямиком к новому островку. Этот на вид был куда солиднее предыдущего (по крайней мере, гораздо выше). Но все равно признаки не очень радостные. Опыт подсказывал, что передо мной, скорее всего, бесплодная скала, гнилым зубом торчащая из моря, — таких здесь хватает. Источников пресной воды на них не бывает, как и растительности с животным миром. Лишь чайки да бакланы, но даже яйцами из их гнезд не получится заглушить жажду (если это вообще возможно): птенцы давно вылупились.
Плевать — мне нужна земля под ногами. Полежать, поспать немного, чуток отогреться. Может, с вершины скалы получится оглядеться, найти более перспективную сушу и затем попробовать до нее добраться. Я не имею права упускать такой шанс — еще одни сутки в море могут стать для меня последними.
Трудно заставить плыть бревно не по воле волн, а туда, куда тебе требуется. Особенно если руки и ноги у тебя деревянные. Именно такими стали мои конечности за сутки с хвостиком. Но я старался, и старания мои были вознаграждены.
Даже деревянной ноге стало больно, когда от души приложился коленом о подводный камень. Взвыв изголодавшимся волком, я высказал все, что думаю об этом камне, этом море и всей этой планете, после чего начал двигаться осторожнее. Не прошло и минуты, как задел еще один камень, но уже не так сильно. Стало очевидно, что меня вынесло на отмель перед скалой. Возможно, и здесь когда-то была суша, но волны и течение оставили от нее лишь неровное основание, от контактов с которым сейчас страдают мои нижние конечности.
Попытался встать, и это даже удалось, но лишь на одну секунду. Я убедился, что руки не смогут удержать бревна — его вырвут все еще приличные, несмотря на сутки штиля, волны и понесут куда им заблагорассудится. Узлы на одежде не выдержат такой нагрузки. Уже после одного удара стало заметно свободнее, а дальше и вовсе развяжутся. Расставаться с «кораблем» не хотелось — даже беглого взгляда на скалу хватило догадаться, что успешно робинзонить здесь вряд ли получится. Значит, неизбежно встанет вопрос о продолжении плавания.
Двигался, толкая бревно к суше, пока волны не приложили о камень грудью. К счастью, не так уж и серьезно, но все равно больно до слез. Чуток посильнее — и не миновать переломов ребер.
Сменил тактику, попытавшись чуть ли не всем телом забраться на бревно. Управлять стало неудобно, зато ребра целее будут. Да и волны теперь помогали, несли туда, куда надо, на россыпь торчащих из воды камней, меж которых водные валы и гибли в бурлении пены.
Вот между такими камнями я и ухитрился протащить бревно. Оно обо что-то ударилось, затем меня накрыло водяным валом, и лишь все еще держащаяся обвязка не позволила утащить из последних сил барахтающееся тело непонятно куда.
Впрочем, после следующего удара обвязка наконец сдалась, и я стал свободен как птица (промокшая до позвоночника и вдобавок избитая). Барахтаясь в пене, старался ухватить одежду деревянными руками, одновременно совершая акробатические чудеса, чтобы не приложиться о камень чем-нибудь для меня очень дорогим. Как обычно в таких случаях бывает, приложиться все же пришлось, причем именно недешевым: головой. От удара в глазах потемнело, конечности еще более ослабели, и некоторое время я балансировал на тонкой границе, за которой следует потеря сознания. Но пронесло.
Вынырнул, едва опять не приложившись, на этот раз макушкой о бревно. Ухватил спутанную в жгуты одежду, оказавшуюся на расстоянии вытянутой руки. Сзади о выступающие из воды камни опять ударил водный вал, перекатился, на исходе сил толкнул в спину, понес. Я успел упереться в валун прямо по курсу, не позволив себя о него шмякнуть, оттолкнулся ногой от близкого дна, опять ухватился за бревно.
Это повторялось опять и опять. Меня ни разу в жизни так скрупулезно не избивали, как это проделывал здешний прибой. В синяках и ссадинах, с гудящей головой и водяными пробками в ушах, я наконец преодолел полосу громадных камней, за которой начиналось более-менее спокойное мелководье. И вот уж подвиг так подвиг: даже бревно сумел туда дотащить.
Хотя, если честно, все было как раз наоборот: тащило меня бревно, а я просто цеплялся за него как мог, изредка пытаясь корректировать курс, и далеко не всегда это получалось.
Пляжа в привычном понимании здесь не было, да и островом такое безобразие не назвать. Россыпь огромных камней на каменистой же отмели работала волноломом, не давая водяным валам добраться до скалы с раздвоенной вершиной. Высотой скала не превышала здания в пару этажей, а чтобы обойти ее по периметру, хватило бы пары сотен шагов.
Я прекрасно понимал, что площадь водосбора здесь слишком мизерна, чтобы рассчитывать на источник пресной воды, но уставший человек равноценен дураку, а дураки любят жить напрасными надеждами. Потому, кое-как застопорив бревно среди валунов, начал забираться наверх, в ложбину меж двух вершин. Если здесь все же есть вода, то лишь там. Впадинка с мутной жижей, оставшейся от давненько прошедшего дождя: пусть даже так, мне и грязной хватит, сейчас не до брезгливости.
Увы. Ничего подобного я не обнаружил. Даже гнезд чаек здесь не оказалось. Или для них недостаточно высоко, или по другим причинам забраковали это место.
Пришлось завалиться на камни, не напившись даже каплей.
Одно порадовало: камни оказались не такими уж и холодными, несмотря на затянутое облаками небо.

Открывая глаза, я решил, что находка скалы, трудности с причаливанием и все прочее мне приснилось. Вода как лилась на меня со всех сторон, так и продолжала литься. Не чувствуя завязок, вскочил в панике, решив, что потерял одежду, и ошеломленно замер. Скальная поверхность, неровные камни в пятнах лишайника, служившие мне вместо матраса… и струи дождя. Надеюсь, сумрачно из-за них, а не из-за того, что я провалялся до самого вечера.
Дождь! Вода! Пресная вода! Ура!
Очень быстро выяснилось, что утолять жажду, подставляя под капли разинутый рот, — не самый эффективный способ. Покосился на одежду. Штаны суконные, как и куртка. Жаль — надо было прогуливаться по палубе в коже. Ее хоть под водосборник можно приспособить, в отличие от этого тряпья.
Обнаружив среди камней русло, по которому драгоценная вода стекала в море, приступил к работе. Выбрав удобное место, начал заваливать его всем, что под руки подвернется. Спустившись вниз, нашел свое бревно, вытащил нож, с его помощью наковырял из трещин какой-то похожей на низкокачественную глину массы, используя ее для герметизации плотины.
Вскоре я со спокойной душой наблюдал, как крошечная чаша водохранилища медленно, но неуклонно стала заполняться. Не знаю, долго ли продержится в ней влага, но попытка хорошая.
И единственно возможная в сложившихся условиях.
Из-за дождя я вновь начал замерзать, но поделать с этим ничего не мог. Укрытий на острове нет, одежда как была мокрой, так и осталась таковой, дров тоже не имеется. Можно, конечно, нарезать ножом щепок от бревна, но как разжечь костер без огнива из такой сырятины? Я и в сухую погоду вряд ли это сумею, а уж в такую и со спичками возникнут колоссальные трудности.
Найдя крошечный выступ под скалой, кое-как, скрючившись, разместился под ним, дрожа от холода. Спасибо, хоть жажда теперь не мучает. Зато есть хочется просто смертельно…
Терпи, Дан, терпи… Будет утро — будет и еда. Ну, по крайней мере, надо попробовать ее поискать.

Первый раз в жизни выспался кошмарно, но при этом без ужасающих сновидений. Просыпался, наверное, раз сто, и засыпал с трудом, под барабанную дробь зубной дрожи. Наверное, эмаль не в одном месте растрескалась от таких перегрузок. Спасибо, что на дворе лето, иначе не дотянуть мне до утра.
Солнышко разогнало остатки туч, приветливо подмигнуло из-за горизонта. Я не спал, из последних сил дожидаясь этого чудного мига, и сейчас старался прихватить озябшим телом как можно большую порцию тепла. Пока что ловилась мелочь, но ведь на дворе еще не полдень.
Дрожь, из-за которой даже соображать ничего не мог, поборол, когда солнце серьезно поднялось над горизонтом. Только тогда сумел вдумчиво изучить свое вечернее гидростроительное сооружение. Хоть лепил его бездумно, да и с материальным обеспечением проблем хватало, результатами можно было гордиться: после дождя удержалась длинная лужа приличной глубины. Ведра два-три воды, если не больше. Разумеется, она здесь вечно пребывать не будет: просочится и частично испарится. Но до этого момента от жажды я не загнусь.
Значит, надо успеть найти более подходящее вместилище для запаса воды и про еду тоже не следует забывать.
Спустившись к бревну, убедился, что за ночь его никто не украл. Затащил его повыше на камни, насколько смог, затем начал исследовать дно на предмет ракушек. Быстро нашел несколько половинок двустворок, но убедился, что как емкости для воды они не годятся. Таких полсотни надо, чтобы стакан удержать. При этом площадь поверхности окажется таковой, что испарение быстро оставит меня без запасов.
Осмотрел бревно. При сильном желании и бесконечном трудолюбии в нем можно попробовать выдолбить нишу и затем туда перетаскать воду в тех же раковинах. Бредовый проект, да и в плаванье такого запаса не сохранить — выльется при болтанке, или волны солью загрязнят. Пробку придумать? А пить как? Из трубочки для коктейлей? И где здесь можно приобрести такую трубочку? Даже пустотелого стебля травы как заменителя не достать ни за какие деньги, так как здесь, кроме лишайников, ничто не растет.
По морю много чего носит и частенько выбрасывает на такие вот скалы. Опыт находок у меня уже был, вот и сейчас решил его обогатить, для чего начал обходить островок по мелководью, зорко все при этом оглядывая. За ночь волны почти улеглись, меж камней больше ничего не пенилось, вода была такой прозрачной, что видно каждую ракушку на дне — идеальные условия для поисков полезных в хозяйстве предметов.
К сожалению, несмотря на всю идеальность условий, ценности упрямо не желали находиться. Ни обломков корабля, ни лодок, сорванных в шторм, ни хотя бы еще одного бревна не встретилось. Обойдя скалу, я пошел на новый круг, на этот раз двигаясь медленнее, не ленясь подходить к подозрительным местам.
Такая тактика принесла куда большие плоды. Я нашел череп дельфина (сильно потрепанный и непригодный даже истеричных школьниц по ночам пугать), большую витую раковину (полстакана воды в нее точно влезет, а то и целый стакан, вот только вонь разложившегося моллюска не способствует ее использованию в качестве посуды) и треснувшее деревянное колесо корабельного блока.
Само собой, находки меня не порадовали ввиду полной бесполезности. Зато на восточном склоне острова, в стороне от расселины, что разделяла его вершины, заметил приличный грот. Вот где можно было переночевать с относительным комфортом. Ну кто ж знал…
Человек — любопытное создание, и я не исключение. Полез наверх проверить находку. Если вода удержится в луже, то отчаливать раньше утра смысла нет. Хоть сил наберусь. А силы лучше набираться в комфортабельных условиях.
Первое, что мне бросилось в глаза, — человеческий скелет. Нельзя сказать, что я впервые встречаю останки человека — в Межгорье это обыденное явление, за что стоит «благодарить» усердие солдат Кенгуда. Но зубы и клювы падальщиков — серьезный инструмент, кости растаскивают лихо. Встретить целиком, будто экспонат анатомического музея, удалось лишь раз, в пещере, где меня выхаживала похотливая ведьма.
Этот скелет был целым, будто только что доставлен из анатомического музея. Ну да, ведь хищниками и стервятниками эта скала не кишит (мягко говоря). На костяке имелась кожаная куртка и штаны. Одежда, недоступная очищающим дождям и прибою, мерзко заскорузла от трупных выделений, а запашок в пещере был ничуть не лучше, чем от найденной до этого раковины. Я не судмедэксперт, но могу предположить, что тело пролежало не так уж и долго. Год-два? Вряд ли. Месяцы? Это куда ближе к истине. Кости даже толком очиститься от плоти не успели.
Второе, что привлекло мое внимание, — надпись на дальней стене грота.
Так сильно я еще ни разу в жизни не удивлялся.

Не так уж давно, в прошлой жизни, меня достаточно серьезно натаскивали для действий в чужом мире. И не меня одного. Нет, я не встречался с другими добровольцами, но кое-что слышать о них приходилось. Немного, к сожалению. Хотя как сказать, ведь главное все же узнал: на этом странном пути я далеко не первый. В том проекте, где довелось участвовать, до меня было как минимум восемь удачных запусков. Следует отметить, что под удачным запуском подразумевали запуск, при котором оператор мог с уверенностью заявить, что подопытный попал туда, куда планировалось. То есть сюда.
Каким образом это определяли операторы — я понятия не имел. Спросить не получалось. Оператора я знал всего лишь одного, точнее одну, да и то мельком виделись, и думала она, похоже, лишь об одном, полностью игнорируя остальное. Все ее слова сводились к намекам (если прямой текст можно назвать намеком): «Дан, перед смертью тебе разрешат последнее желание, так ты, пожалуйста, не забудь заказать кровать побольше и меня к ней в придачу». Я в тот период был озадачен столь серьезными проблемами, что даже сексуально озабоченный кролик, не видевший крольчихи пару месяцев, думал бы о чем угодно, но только не на тему продолжения рода. Да и оператор была не в моем вкусе как касаемо внешности, так и характера. В общем, взаимовыгодного общения не получилось. Оставалось верить на слово, что такие, как она, умеют отслеживать наши последние полеты.
Итак: до меня было восемь удачных запусков. И неизвестное количество неудачных, при которых операторы не могли точно сказать, прибыл доброволец в этот мир или растворился по дороге из-за явления неизвестной природы, которое такие невежды, как я, незатейливо величали «пылесос». Вроде бы около четырех десятков неудачников было, но информация недостоверная.
Однако и это еще не все. По некоторым обмолвкам (иногда очень даже информативным) я знал, что проект, в который меня угораздило попасть, не единственный. Имеются еще, в других государствах. О них я знаю еще меньше, но об одном кое-что слышал. Якобы там было проведено не менее четырнадцати попыток, причем последняя оказалась очень удачной. Операторы следили за добровольцем несколько часов, прежде чем потеряли контакт.
Что с ним случилось дальше? Неизвестно. Известно лишь то, что он как минимум несколько часов сумел здесь прожить. И есть вероятность, что не свернул шею до сих пор.
Очень надеюсь, что свернул и в гроте лежит именно его скелет. Не то чтобы я очень не любил конкурентов из других проектов, но этот типчик тот еще фрукт. Если верить Ивану, то ученые из очень демократичной страны впали в депрессию от череды неудач и не придумали ничего умнее, чем заслать сюда психопата. Такой классический серийный убийца, предпочитающий ножи и бритвы. Из его истекающего кровью тела вышибли душу, отправив в другой мир создавать там портальную установку.
Больший бред даже в сдобренном кокаином алкогольном сне не приснится. Они там что, прогрессирующим скудоумием все до единого страдают? Могли бы хоть свои же фильмы посмотреть, про аналогичных героев, и подумать, станет ли такой субъект создавать что-то своими руками (безделушки вроде абажуров из человеческой кожи и ковриков из скальпов — не считаются).
В общем, такие коллеги мне здесь даром не нужны. Пару раз я даже сон видел, как встречаю того самого четырнадцатого, и ни один из этих снов не был приятным.
Почему я решил, что передо мной останки жителя Земли и к тому же, возможно, того самого маньяка? А что еще можно предположить, обнаружив на скале рядом со скелетом надпись «Бога нет», выполненную на английском языке? К тому же нанесли ее, похоже, кровью, что много говорило о характере этого «графомана».
Мне доводилось здесь слышать фразы на плохой латыни. Якобы это язык стражей. Не знаю, не знаю, ведь со стражами далеко не все понятно… К тому же это единственное известное мне лингвистическое исключение — все население всех стран и никому не принадлежащих территорий разговаривало на мало отличающихся диалектах единого языка. Вроде бы существуют отдельные общины в далеких пустынях и горах, народ которых несет тарабарщину, но тарабарщина эта состоит из хорошо знакомых слов, просто сильно искаженных.
Нет, передо мной точно землянин.
Каковы были шансы на него нарваться? Ведь здешняя планета если и уступает размерами Земле, то вряд ли намного. Шансы нулевые. Но я все же нарвался. Немыслимое совпадение? А если немного подумать? Вспомнить свою же биографию. Я ведь по прибытии тоже на острове оказался, точнее, вблизи него. Причем не так уж далеко отсюда. Если вспомнить карту Арисата и понадеяться на ее точность, то можно заметить, что эта скала и мой остров лежат приблизительно на одном меридиане (плюс-минус пара сотен километров). Их, правда, в этом мире не наносят, но я ведь принципы построения географических проекций помню.
Что, если зайти в своих предположениях чуть дальше. Раз в этом районе появились два землянина, то можно сделать вывод о наличии здесь неких неизвестных науке факторов, благоприятствующих переносу.
Каких факторов? Если наука не знает, то откуда мне знать?
И еще дальше можно попробовать заглянуть: вдруг все добровольцы всех проектов оказываются здесь? Потому что только в этом районе складываются благоприятные факторы — нечто неизвестное, облегчающее перенос, и наличие подходящих тел. Мы просто попадаем в людей, приготовленных для заклания в темных храмах, или перевозимых на кораблях к не менее темным островам. Их здесь хватает. Безмозглые куклы, сосуды для погани — первоклассное вместилище.
Хотя этот одет не так, как я и те бедолаги, которых мы встретили в катакомбах под храмом демов. Штаны вроде похожи, но здесь и обычные люди такие носят: дешево и практично. А вот кожаная куртка не вписывается в образ.
Поборов брезгливость, исследовал тело и грот. Нашел множество раковин, рассохшийся рыбий хвост, изрядно заржавевший матросский нож, примотанный к кривой палке на манер наконечника копья, один ботинок с отслоившейся подошвой и тощий кожаный кошелек со жменей квадратных медных монет. Такие же мы находили у пленных демов — это их валюта.
Матрос с галеры южан? Тогда почему он оказался здесь один? Высадили в наказание на необитаемую скалу, как это здесь, случается, практикуют? Тогда почему в одном ботинке? Потерял второй? Или за борт сверзился в шторм и уже по пути сюда море отобрало? Тогда как он доплыл в тяжелой кожаной куртке? Тоже удобное бревно подвернулось? Но никаких бревен на берегу не нашлось, а это такое имущество, которое требует заботы. Некий страж свое повыше затащил, где волны точно не смоют. А этот почему так не поступил? Потому что растяпа? Или высокий прилив достал?
Вопросы-вопросы, а отвечать на них никто не торопится…
Кстати, теперь кое-что стало понятно. Во время обхода скалы по мелководью я замечал в глубине колонии мидий, но все раковины были мелкими. Теперь догадался, куда подевались крупные: этот парень их съел. Вон сколько скорлупок осталось. Жил тут на острове не один день, может, даже недели или месяцы, да так и околел в итоге от жажды или голода. Судя по тому, что рыбий хвост обнаружен в единственном числе, с рыбалкой у него дело не заладилось, а моллюски растут медленно, причем их здесь не так уж много. Проредил популяцию, лишил себя кормовой базы, а после затягивал пояс, пока не окочурился.
Или сушь затянулась, без единого дождя. А жажда убивает гораздо быстрее. Может, замерз, когда холода пришли, болезнь свалила, сверзился с камня, сильно травмировавшись.
Хотя последнее вряд ли: все кости целы, на черепе не видать трещин.
Почему он не перекрыл расселину капитальной плотиной? Склоны этой природной чаши даже при мелком дожде соберут воду в количестве, достаточном для одного человека на несколько дней.
Опять безответные вопросы…
А может, и перекрыл, да ливнями или весенним таянием снега смыло. Надпись на скале осталась лишь потому, что дождевые капли в грот не попадают.
И я здесь свой скелет оставлю, после того как съем всю мидиевую мелочь и выпью воду из запруды…
Нет уж, фигу вам, товарищ необитаемый остров. Одного землянина тебе более чем достаточно. Много чести. Свалю я отсюда утром. Вот только не знаю куда. Хотя идеи на этот счет имеются.

Забравшись на самую высокую точку острова, я до боли в глазах не меньше часа осматривал горизонт в поисках суши. Где-то ведь должны гнездиться здешние чайки? Почти сразу не так уж далеко к северу заметил еще одну скалу, не больше этой. Глупо предполагать, что там меня будут ожидать несметные запасы провианта и пресной воды, потому не стал забивать голову, как бы туда добраться, преодолев силу восточного течения.
Еще заметил стайку дельфинов примерно в километре. Говорят, это существо не только забавное, но и съедобное, однако сильно сомневаюсь, что охота на них имеет шанс на успех. В отличие от легкомысленных земных собратьев местные слишком недоверчивы и не любят приближаться к человеку. По крайней мере до сих пор я ни разу не видел, чтобы они сопровождали корабли, а ведь у нас это обычное явление. Хотя не исключено, что мне просто не везло.
Северо-восточнее на горизонте заметил подозрительное облачко. Одинокое, висит низко, будто касаясь воды. Собственно, почти весь час ушел на наблюдение за ним, и в итоге был сделан вывод: облачная дымка висит на одном месте, игнорируя воздушные течения.
Адмиралом я был, если откровенно, скорее парадным, чем реальным, мало вмешиваясь в корабельные дела ввиду неопытности, но старался вникать. И помнил, что в ясный летний день при несильном ветре такая дымка может являться признаком приличной суши. Наверное, возникает из-за разности прогрева земли и воды, хотя не уверен в этом.
Остров? Ну уж никак не скала — над ней облачности не будет из-за мизерности масштабов. Материком эта земля тоже не может оказаться. До родного берега еще ой как далеко, а побережье демов лежит гораздо южнее.
Что там было на карте Саеда? А ничего. Даже матийцы не любили сюда соваться, и потому здесь сплошное белое пятно, заполненное исключительно слухами — как правдоподобными, так и не очень. И обобщающая их надпись: «Проклятые воды».
Кстати, а не может дурная слава этих мест оказаться связанной с их перспективностью для перехода границы миров? Два землянина, как ни крути, здесь уже оказались, а где два, там и больше найдется. Вдруг на той скале, что к северу, тоже лежит чей-нибудь скелет, и даже не один, а на камне рядом человеческой кровью увековечено: «Здесь был Вася».
Кстати, надо и самому что-нибудь написать, раз уж пошла такая мода. Но только не здесь. Эта скала уже занята другим, нехорошо примазываться к чужому приоритету. Один остров — одна надпись. Найду свой — и там уж буду делать что вздумается.
Так что там насчет правдоподобных слухов? Надо напрячь память, ведь я не один раз эту карту в руках вертел. Про скалы говорится, рифы, которых пруд пруди, острова вроде тоже есть. И даже надпись одна была о большом острове где-то в этих краях. Мореходы, наткнувшиеся на него, оставили крайне мало информации: «В шторм попали, когда шли от Шотгая, слева на траверзе поначалу была восточная оконечность Стрелки. Носило три дня, определяться не могли. Вынесло к большой суше с неудобной песчаной бухтой на севере. В ручье там была хорошая вода». Вот и все. Что за остров, где именно он располагался и что там имелось помимо ручья и песчаного пляжа на северной оконечности — тайна великая.
Впрочем, упрекать мореходов не стоит. Если после жестокого четырехдневного шторма, когда деревянная лоханка летала по волнам среди рифов, коих тут хватает, они задержались на острове лишь бочки заполнить из первого встреченного источника, — это говорит лишь о том, что острова они боялись куда больше, чем бушующего моря и прочих местных радостей.
А чего аборигены боятся больше всего? Известно чего: погани. Лишь демов это не касается, да и то не во всех случаях. Именно из-за темных явлений здешнее море и острова заслужили дурную славу. Даже бесшабашный Саед, прокладывая курс к Железному Мысу, постарался обогнуть «белое пятно» как можно западнее. А уж этого матийца запугать непросто.
С другой стороны, если вспомнить о склонности аборигенов к суевериям, все их страхи полагается делить на десять, а то и более. То есть остров может оказаться безопасным во всех отношениях.
Или нет…
Да что я гадаю, будто у меня богатый выбор имеется?! В принципе имеется: остаться здесь, и со временем скала станет богаче еще на один скелет; или плыть куда-нибудь, в надежде если не людей найти, то хотя бы место, где не склею ласты от голода и жажды.
Склоняюсь ко второму варианту.
Нет, милый островок, я лучше утону, но моего скелета ты не получишь. Допью воду, пожую мелких мидий — и ранним утречком мы с тобой распрощаемся.

Глава 3
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭПОПЕИ КАПИТАНА БОЕВОГО БРЕВНА

Четвертый день пошел, как я происками коварного врага оказался за бортом флагманского корабля. И должен признать, обстановка сегодня куда приятнее. С помощью ножа немного поработал над бревном, и теперь обвязка по нему не елозит, волнение очень слабое, почти не ощущается, денек солнечный, поверхностный слой воды хорошо прогрелся, переохлаждение мне уже не грозит. Хотя приходится шевелиться, иначе дело быстро доходит до озноба.
Не шевелиться нельзя не только по причине озноба. Остров, или то, что я принимаю за остров, располагается к северо-востоку, а течение, если не ошибаюсь, несет бревно почти строго на восток. По крайней мере, так было на подходе к скале, и вряд ли его направление дальше существенно меняется. На картах Саеда оно, кстати, обозначено, и еще там сказано, что вода движется по прямой линии от дальнего, неисследованного запада до самых проливов, причем с приличной скоростью. И еще одна странность: на глубине скорость сильно возрастает. Уж не знаю, как это выяснили, но теперь даже использовать научились. С носа на толстом тросе опускают приспособление, похожее на парус. На глубине около семидесяти — восьмидесяти метров его раздувает быстрая струя, трос натягивается, и корабль устремляется вслед за этим оригинальным буксиром. Штиль нипочем, встречный ветер тоже не может серьезно помешать. Если тебе срочно надо на восток, лучшего способа не придумать.
С помощью «подводного паруса» можно быстро пройти от океана до проливов, ведущих во внутреннее море. Правда, этот маршрут популярен лишь у демов, купцы им не пользуются ввиду отсутствия торговли севера с югом. Разве что контрабандисты, но чем они отличаются от тех же демов, если ведут дела с врагами рода человеческого?
К проливам мне не надо, слишком уж они далеко, если и доплыву, то неживым, а друзей у меня там нет, так что торжественных похорон никто устраивать не станет. Потому, удерживаясь пузом на бревне, гребу треснувшим колесом корабельного блока вместо весла, стараясь посильнее забирать влево.
Даже бесполезной на первой взгляд находке нашел применение — экий я сообразительный.
Волн нет, и это хорошо. Но в каждой бочке меда найдется своя ложка дегтя: отсутствие высоких валов не позволяет мне «заглядывать за горизонт». Я не вижу облачного признака земли и вообще ничего не вижу. Из ориентиров только солнце. Скорость продвижения непонятная, кажется, что барахтаюсь на месте, — и это сильно нервирует.

Время шло, я упорно пытался изобразить нечто вроде гребли в ее лучшем понимании (получалось куда хуже) и гадал, туда ли плыву, и плыву ли вообще. Полное впечатление, что стою.
Поначалу я услышал характерный шум. В открытом море только кажется, что волнения почти нет. Пологие валы, ласково покачивающие мое бревно, в тесноте мелководья вздымались ввысь, закручивали пенный гребень на вершине и разбивались о берег или камни. Даже при слабом волнении грохот при этом получался изрядный.
Именно этот звук я сейчас и услышал — рокот прибоя. В отличие от опытного морехода, определить, ломаются волны на песчаной мели или ударяют о камни, не умею. Но там явно что-то есть. Где-то впереди.
Извернувшись подколодной змеей, взметнул тело ввысь, успев бросить беглый взгляд. Разочарование то еще — впереди всего лишь бесполезные камни. Будто великан потерял в море свою исполинскую расческу. Почти вся скрыта под водой, только ряд зубьев еле-еле проглядывает. Их то заливает прибоем, то слегка оголяет. Кораблю в таком месте верная гибель. Разве что гребцы сумеют побороть течение, но это возможно лишь на специализированных судах вроде быстроходных галер демов. Обычному паруснику, даже имеющему набор весел для маневров в гавани, хана.
Я не парусник, но тоже рискую отправиться на дно. Ребра прекрасно помнят знакомство с прибоем, состоявшееся на оставшейся позади скале, и возобновлять его не желают. А ну как шваркнет головой со всей дури? Она у меня всего одна и ценит бережное обращение.
В общем, пришлось мне ужом изворачиваться, раз за разом приподнимаясь над морем, чтобы оценить обстановку. После оценки начинал барахтаться со всей возможной резвостью, стараясь держать курс к чему-то похожему на безопасный проход между камнями.
Немного не угадал. То, что я принимал за проход, оказалось мелководьем с неровным каменистым дном. В полосе прибоя меня пару раз неслабо о него приложило, к счастью, не головой, а ногами. Но все равно приятного мало. Кое-как выбравшись из этого кипящего котла, спотыкаясь, неловко прощупывая дно, добрался до скального зуба, причалил к нему бревно, перевел дух, параллельно раздумывая над дальнейшими перспективами.
Рифовая гряда, похоже, тянется далеко. Ни на севере, ни на юге конца ей не видно. Где-то полоса рифов шире, где-то вытягивается в тонкую линию. Отменная ловушка для кораблей, идущих восточным течением. Даже галере демов придется несладко — греби не греби, а обогнуть такое препятствие будет непросто. Ой не зря здешние воды моряки, мягко говоря, недолюбливают.
Кое-как закрепив бревно меж пары камней, взобрался на риф, осмотрелся. Так и есть: скалы тянутся от горизонта до горизонта. Но не это привлекло мое внимание. Почти строго на севере из моря выдавалось несколько серо-зеленых бугров, и если глаза не врут, росли они из единого плоского основания. А белесая дымка напоминала об облаке, замеченном со скалы.
Я не ошибся — действительно остров, причем немаленький. Местность здесь не засушливая, так что как минимум водой я там буду обеспечен — это огромный плюс.
Но есть и минус, причем жирный: несмотря на все усилия, я оказался гораздо южнее, чем хотелось бы. Теперь остров от меня не на северо-востоке, а просто на севере, и это очень плохо. Чтобы добраться до него, придется плыть под прямым углом к направлению течения. Как ни забирай к западу, все равно не поможет — слишком уж оно мощное для моего неказистого плавсредства.
Есть вариант попробовать двигаться по рифам, ведь они тянутся далеко на север. Возможно, даже до самого острова. Тогда я фактически пешком доберусь. Разве что местами придется плыть, но на коротких дистанциях можно не жалеть себя, стараясь изо всех сил.
И еще минус имеется: под ногами не ровное песчаное дно, а каменный хаос. Сломать конечности можно запросто, а уж без ушибов никак не обойтись, особенно в местах, где бушует прибой. Даже просто идти неудобно и зачастую больно, а если при этом тащить тяжеленное бревно, то вообще дело дрянь.
Оставить бревно здесь? Ага… и лишиться пусть и чахлого, но «корабля». Неизвестно, получится ли еще добраться до этого острова. Вдруг придется и дальше двигаться на восток? Можно, конечно, попытаться закрепить плавсредство среди камней поосновательнее, чтобы можно было затем вернуться за ним, но как-то боязно. Вдруг прибой усилится? К тому же в здешнем море случаются приливы. Хоть амплитуда их невелика, но частота приличная, к тому же они непредсказуемы из-за пары крупных спутников. Если их притяжение складывается, что случается не так уж и редко, то уровень моря поднимается прилично.
Нет, рисковать я не буду. Потащу свое бревно хоть на край света. Ни за что с ним не расстанусь. Почти влюбился.

Спустя несколько часов я был вынужден вторично задуматься о разлуке с бревном. Как ни трагично расставание, а, похоже, выбора мне не оставили.
К тому времени на ногах моих не осталось живого места: несмотря на ботинки и штаны, синяков и ссадин наставил кучу. Спасибо, что до серьезных травм не дошло.
Несколько раз в местах, где среди рифов тянулись широкие проходы, я едва успевал добраться до мелководья, преодолевая течение. Еще чуть-чуть — и отправился бы на восток.
Увы, рифы, внезапно возникнув на моем курсе, так же неожиданно сошли на нет. Ну что ж — как ни велика расческа великана, но конец у нее должен быть. Жаль только, что оказался он не чуть дальше.
От едва выглядывавшей из моря скалы, на которой я сейчас стоял, до острова оставалось не больше пары километров. Я отчетливо различал серую полосу галечниковых пляжей, зелень лесов, поросшие кустарниками склоны холмов, занимающих центральную часть пятачка суши.
Хотя какого пятачка? В диаметре он не меньше пяти-шести километров — тот еще пятак. Это если остров более-менее круглый в плане. А вдруг он вытянут наподобие этой рифовой гряды — с севера на юг? Со своей позиции я могу лишь гадать о его очертаниях.
Стоит мне сделать пару шагов — и под ногами разверзнется морская бездна. Это крайняя точка рифов — они не пожелали тянуться до самого острова. Хочешь — не хочешь, а надо как-то проплыть оставшееся расстояние. Два километра — экий пустяк.
Не пустяк…
Течение будет относить меня на восток, а остров расположен на севере. Надеяться, что воды здесь замедляют свой бег, — глупо. Наоборот, стиснутые с одной стороны берегом, а с другой — рифами, они должны с удвоенной прытью протискиваться через узкий пролив. Моих скромных познаний в мореходстве хватало, чтобы это подозревать.
До острова всего лишь два километра — это двадцать минут ходьбы не слишком быстрым шагом, проплыть их не особо тренированный, но выносливый пловец сможет примерно за столько же.
Два километра или двести двадцать два — разницы сейчас никакой. Я ни за что не доберусь до острова, если буду плыть, как и прежде, на бревне. Это вам не доска для серфинга — скорость с ним смехотворная, как ни старайся.
Или забыть про остров, продолжив плавание на восток, или бросить бревно. Что выбрать?
Дураков среди присутствующих нет: не хочу я на восток. Неизвестно, что меня там ждет, а здесь — рукой подать благодатный остров. Буду пить воду, построю хижину, заведу себе коз и Пятницу. Не пропаду.
С бревном расставался чуть ли не со слезами на глазах. Спасибо, выручило, жизнь спасло. Укрыл его среди камней: кто знает, вдруг еще вернусь.
Хотя как? Не выгребу к острову — назад тем более не выгребу. Это поездка в один конец, без обратного билета.

Плыть пришлось в ботинках. Слишком ценный предмет, чтобы бросать его вместе с бревном. Разместить на голове? Но там на манер чалмы скрученные жгуты мокрой одежды. Ткань тяжелая, что добавляет проблем, усугублять их обувью не стоит. Это, конечно, не может не сказаться на темпах моего продвижения, но жаба требовала забрать абсолютно все, вплоть до деревянного колеса. Спасибо, что хоть в этом ее переспорил.
Примерно на полпути шнуровка левого ботинка ухитрилась развязаться. Как раз к этому моменту я начал понимать, что меня неминуемо пронесет мимо острова, и происшествие не прибавило радости. Будучи на грани паники, скинул обувь, но заметной прибавки в скорости не ощутил. Кое-как сумев трезво оценить ситуацию, отказался от курса прямо на берег. Он уже северо-западнее меня, продолжая двигаться в этом направлении, я сражаюсь со всей мощью течения.
Поступим иначе: постараемся оказаться восточнее острова. Море там прикрыто от течения, есть шанс потом развернуться на запад.
Руки и ноги отваливались от усталости, когда я наконец убедился, что остров остался на западе. На глаз — в километре, может, чуть меньше или больше. Но теперь он по идее должен прикрывать меня от течения. Не могут же его струи смыкаться сразу за препятствием! Или могут?
Да кто же их знает…
Движения становились все более вялыми, то и дело приходилось отплевываться от соленой воды, накатывала апатия, вызванная крайней степенью усталости. Но в то же время мне казалось, что суша хоть и очень медленно, но приближается. Понимая, что еще чуть-чуть такого напряжения и не смогу даже пальцем пошевелить, перешел на экономичный стиль плавания.
Берег перестал приближаться. Но и не удалялся. Чередуя медленное движение с короткими рывками, чуть поправил ситуацию. Не знаю, сколько продолжалась борьба с самим собой и морем, но в какой-то момент почувствовал, что волны начали вести себя иначе, будто натыкаясь на подводное препятствие.
Не сразу это осознал, а когда осознал, понял, что сквозь прозрачную, чистую воду просматривается что-то отличное от обычного грязно-синего оттенка бездны.
Дно! Оно рядом! Метра два-три, вряд ли больше!
И вдруг оно стало ближе. Гораздо ближе. Не удержавшись, выпрямился во весь рост, кончиками пальцев достал до твердого. Волны заливали голову, норовя сорвать «чалму» из одежды, но я стоял.
Стоял!
До берега оставалось метров полтораста, но, увы, пройти их пешком не удалось. Мель, внезапно возникнув, через пару десятков шагов сошла на нет, уступая место глубине. Пустяк — такую дистанцию я верхом на чугунном утюге легко проплыву, тяжелым топором подгребая.
Пляж был мелкогалечным, как и на том острове, который приютил меня сразу по прибытии. Выбираясь из воды, я старался думать лишь об этом, а не о перспективах встретиться с тем же бессмертным медведем и прочими «прелестями», коими богаты территории тьмы. Доплелся до отметки, куда не доставали волны даже при максимальном приливе, завалился на пятно чахлой травы и отключился практически мгновенно.
Будь расстояние между рифом и островом на пару сотен метров побольше — я бы ни за что не добрался.

Глава 4
НАЧИНАЮЩИЙ РОБИНЗОН

Несмотря на крайнюю степень усталости, спалось отвратительно. Ночи на островах даже летом нежаркие, к тому же я оказался гол. Не будешь ведь напяливать мокрую одежду! А еще в траве оказался перекресток сотни дорог, по каждой из которых, несмотря на ночной час, сновали орды насекомых. Некоторые из них были не прочь полакомиться моей кровушкой, другие просто шагали через неожиданно появившееся препятствие, раздражая кожу своими лапками, брюшками, усиками и не знаю чем еще. Где-то в кустах хрустели ветки под ногами или копытами. А может, и когтистыми лапами. В общем, не отдых, а страдание получилось.
Рассвет я встретил, скорчившись в три погибели под пышным кустом. Хотелось еще поспать, но не получалось — холодно и кожа зудит из-за насекомых. Кое-как отогревшись на утреннем солнышке, приступил к географическим исследованиям.
Быстро определил, что ровный пляж и примыкающая к нему равнина протягиваются не далее чем на пару сотен метров. Дальше начинается резкий подъем, еще дальше вздымаются холмы, изобилующие скальными выходами. Да и здесь, неподалеку от моря, камней хватало. Деревьев в этой части острова почти не было, зато кустов просто завались.
Что еще можно сказать? А то, что признаков пресной воды не наблюдалось. Но я не отчаивался, несмотря на нешуточную жажду. Здесь просто обязан отыскаться источник.
Как его найти? Да элементарно — если есть ручьи, то все они текут к морю. Надо всего лишь пройтись по пляжу.
Ходить босиком я не привык, так что скорость продвижения выходила несолидной. Эх, а ведь на том, первом острове бродил куда увереннее. Стопы у только что приобретенного тела были более приспособлены к отсутствию обуви, но за год вольготной жизни растеряли былые навыки.
И эту насыщенную милыми для любого мазохиста событиями жизнь я называю вольготной? Да уж, деградируешь ты, Дан…
Минута за минутой я двигался вдоль уреза воды, не забывая взглядом обыскивать пляж на предмет наличия полезных предметов или подозрительных следов. Ну и воду, само собой, высматривал.
Нашел позвонок какого-то очень крупного животного, скорее всего кита — габаритами и формой он корабельный винт напоминал. Деревяшек много валялось, в том числе и приличных бревен. Если постараться, можно даже плот неплохой собрать и на нем с комфортом добраться до проливов. Но это так — мысли на тему отдаленного будущего. Мне сейчас не о путешествиях думать надо, а просто переждать здесь несколько дней, пока Зеленый не приведет спасательную экспедицию. Не могут ведь они бросить своего любимого адмирала!
Ручей обнаружился, когда солнце уже начало припекать, без остатка разогнав следы ночного озноба. Ручьем даже назвать трудно — цепочка луж с едва заметным течением. В прозрачной воде резвились мириады каких-то микроскопических созданий, и тесно знакомить их со своим организмом я хотел так же сильно, как получить главную роль в учебном ролике для студентов-медиков под названием «Вскрытие жертвы острой кишечной инфекции».
Пришлось шагать вверх по течению, продираясь через кусты и терпя муки от впивающихся в босые ступни колючек. Но усилия были вознаграждены: у начала подъема обнаружилась узкая тропка, что слегка насторожило. Не ящерицы же ее вытоптали или чайки. Есть здесь серьезная живность, точно есть, не померещился мне ночью тот шум.
Но о своих подозрениях я забыл, когда увидел, что находится в конце тропы. Ура! Родник! Круглое зеркало чистейшей и очень холодной воды. Живности вроде жучков-паучков в ней на первый взгляд не наблюдалось. Наверное, их выносит течением в ленивый ручей, оттого и не накапливаются.
Хочется верить, что все до единого микроорганизмы туда уплыли. Особенно это касается болезнетворных.
Утолив жажду, начал смотреть на мир чуть веселее. Организм, за четыре дня свыкнувшийся с хроническим недоеданием, почти не требовал пищи. Так… намекал робко, что завтрак будет очень даже кстати. Но намек этот назойливым не назовешь. В общем, главной проблемой была жажда, и ее я только что успешно решил.
Не удержался, еще пару глотков сделал, используя вместо чаши сомкнутые ладони. Живот раздулся, будто я воздушный шарик проглотил, еще чуть-чуть — и лопну. Пожалуй, пора завязывать с водяной пирушкой.
Посмотрел на скалы, которые поднимались чуть дальше по склону. Ровные, светло-серые. Не знаю, что за порода, но они будто созданы для великих надписей. Можно пройтись по пляжу, найти камешки, оставляющие жирную ржавую черту, — и вперед. Чем я хуже того коллеги, оставившего о себе многозначительное «Бога нет»?
Да ничем.
И что написать? Как назло, в голову ничего приличного не лезло. Для меня ведь это в диковинку — никогда подобным не занимался. Даже «Здесь был Дан» ни разу не увековечил ни здесь, ни на Земле. Ну а если где и найдется такое, то выполнено не моей рукой. Честное слово.
Хотя вру. Один раз на бетонной стене оставил словесное выражение своих мыслей. Банальнее не придумаешь: «Цой жив». Возраст был такой, тянуло на самые разнообразные формы самовыражения, в том числе и стадные.
Повторить здесь? Со всем уважением к певцу, но, пожалуй, это не совсем то, что сейчас требуется. Наверное, голод, холод, жажда и прочие лишения отразились на способности связно мыслить. Меня почему-то зациклило на том человеке, скелет которого остался в гроте на скале. Откуда взялось тело? Какой смертью умер? О чем он думал, когда силы начали его покидать? Сколько дней или месяцев там пробыл, не решившись уйти по морю или не имея возможности для этого? Понятно, что немало времени провел на крошечном островке, раз успел прикончить всех взрослых мидий на мелководье и доступной глубине.
И, уже сходя с ума, почему-то нашел в себе силы и желание пустить кровь, чтобы самой яркой краской оставить после себя слова, понять которых в этом мире никто не сможет.
Кроме таких, как я: пришельцев, сотрудников секретных проектов разных стран.
Должно быть, бедолага сильно разочаровался в жизни, раз так выразился. Преодолеть границу миров лишь ради того, чтобы околеть на голой скале…
В высшей степени странная судьба. Может, именно он и был тем самым опасным психопатом, но мне его сейчас стало жаль. Я ведь имел неплохой шанс повторить его судьбу. И что бы тогда стал писать? То же самое? Вряд ли — я ведь атеист с богатым стажем, зачем мне лишний раз это подчеркивать.
Поднявшись, с сожалением покосился на манящую чашу родника, но сдержался из опасения лопнуть. Вернулся к берегу, походил, поднимая камешки. Каждый проверял на куске той самой светлой породы: какого цвета черта, жирно ли пишет, ярко или почти незаметно. Найдя оптимальный вариант, вернулся к роднику, выбрал на скале удобное ровное место и тщательно вывел большими буквами: «Думаю, ты был прав». Разумеется, на английском языке, как бы отвечая покойному собеседнику.
Уже было развернулся, но не сдержался и, подняв выброшенный «мелок», добавил на великом и могучем: «Здесь был Дан».
Вот теперь точно все.
Как ни странно, после этого акта самовыражения во мне будто переключателем щелкнули. Я вдруг четко и ясно осознал, что трачу бесценное время на абсолютно бесполезные занятия. Не иначе как от пережитого усугубились традиционные проблемы с головой. Вместо того чтобы наскальной живописью заниматься, мне следует как можно быстрее набить желудок чем-нибудь питательным. Плевать, что голод не терзает, как в первые дни, — это ощущение обманчиво. Тем более что мне требуется куда больше пищи, чем обычному человеку. За все приходится платить, вот и я плачу за черное сердце повышенным расходом энергии.
И где же мне найти еду? Хорошо было Робинзону, у него имелся корабль, набитый под завязку разной всячиной, в том числе и питательной. К тому же в тропиках по всему берегу обязаны расти кокосовые пальмы: одновременно еда и питье.
А что мы имеем здесь?
Кокосовых пальм не видать. Рифы, богатые мидиями, остались в море. На здешнем пляже и мелководье скал пока что не встречал, камни мелкие, не крупнее кулака человека, незнакомого с боксом, ракушки к таким прикрепляться не станут. Смутно припомнил, что вроде бы тут существуют устричные промыслы, но ни разу не видел этих моллюсков и не представляю, где их искать. Возможно, живут на такой глубине, где я со своими мизерными навыками ныряния могу оказаться лишь в качестве утопленника.
Не подумайте, что обожаю моллюсков. Все дело в практичности. Перед тем как здесь оказаться, я прошел краткий курс обучения всяким разностям. Краткость в этом случае не имела отношения к низкому качеству: готовили серьезно, на пределе моих возможностей, для посторонних мыслей и занятий не оставалось ни минуты. Сон; обучение; изнурительные тренировки. Иногда проводилось что-то вроде экзаменов в форме свободной беседы. Таким был мой распорядок дня в течение нескольких месяцев, без выходных и отпусков.
В принципе меня готовили для существования в относительно развитом обществе, ибо в случае примитивного уклада жизни аборигенов моя миссия не имела смысла. Но кто его знает, где именно я окажусь по прибытии? Представьте себе рафинированного ботаника в третьем поколении. Он почти не сомневается, что креветки и раки при жизни непременно красного цвета, на все нестандартные вопросы легко находит ответы в Интернете и свято при этом верит, что дело лишь в его уме и сообразительности, а не в легкости получения информации при помощи компьютера.
И внезапно он оказывается… Допустим, в тундре, за сотню километров от ближайшего жилья — метеостанции, и за двести от скопища домов, получившего статус города, ввиду того что надо же хоть что-то наносить на карту, кроме нескончаемых озер и болот. Или посреди огромной пустыни, в местности, куда даже бедуины никогда не заглядывают. Бесплодные высокогорья, Арктика, Антарктика, Сахара, тайга, сельва… В общем, мест, где, несмотря на индустриальный характер нашего общества, такому горемыке придется несладко, вспомнить можно немало. Ни розетки ноутбук подзарядить, ни соединения с Интернетом. Пропадет ведь человек, если чуда не случится.
В чудеса руководство проекта не верило и на всякий случай таких, как я, готовили к самым разнообразным ситуациям. Я знал, что, несмотря на кажущуюся привлекательность ягод, фруктов, грибов и корнеплодов, подходить к их потреблению стоит аккуратно. Во-первых, надо быть на сто процентов уверенным, что не отравишься. Я вот, к сожалению, в местной ботанике не слишком силен. Вон на кустах неподалеку что-то краснеет, но есть не спешу, так как понятия не имею, что это за растение. Вдруг в нем токсины покруче, чем в бледной поганке? Поем всласть, а потом, через пару-тройку дней, внезапно окажется, что у меня нет ни печени, ни почек. Нельзя же во всем полагаться на черное сердце.
Вторая причина: растительная пища уступает животной по калорийности, если, конечно, речь не идет о продуктах глубокой переработки и некоторых исключениях. Если у вас имеется выбор между ягодами и улитками или даже омерзительно выглядящими личинками, лучше выбрать последнее. При одинаковом расходе сил на заготовку вы получите куда больше питательных веществ и уж точно не будете испытывать неудобств от слабости в ногах.
Когда год назад добрался до северного берега моря, я утолил голод лягушками. По мне — омерзительное блюдо, но лучше в той ситуации раздобыть ничего не смог.
Лягушек я здесь пока что не встречал. Поохотиться попробовать? Возле родника было что-то похожее на звериную тропку, да и в кустах ночью кто-то трещал подозрительно. А при одной мысли о мясе рот слюной заполняется. Но как это осуществить? Имея лишь два ножа, один из которых очень плохого качества (не удержался, ограбил покойника в гроте). С моими охотничьими талантами быстрее от голода взвою, чем дичь замечу.
Вот и приходится обращать взор на море. Там моллюски (не любитель, но лягушки куда неприятнее), рыба (тоже не любитель, но сейчас пудового сома в сыром виде готов проглотить), и вроде бы черепахи есть. По крайней мере в брошенных рыбацких деревушках Межгорья не раз наблюдал целые кучи их разбитых панцирей.
Развесив на кустах все еще влажную одежду, забрался в воду и принялся обыскивать мелководье. Очень быстро заметил мелкую витую раковину, при попытке ее схватить побежавшую с завидной прытью. Еле догнал. Внутри обнаружилось ракообразное существо. Размеры его были смехотворны, а выковырять без применения ударных инструментов невозможно. Камнями разбить? А смысл? В нем ведь не больше грамма веса. Отправил мелкого бегуна в родную стихию и продолжил поиски.
Море будто вымерло. Лишь пара мелких медуз да рыбья мелочь шныряет. Первые мне неинтересны, вторых не знаю как поймать. В детстве с ребятами, используя рубашку вместо бредня, загоняли таких на берег, но для этого нужно четыре руки.
Отошел подальше, где едва доставал до дна. Нырнул пару раз, но, несмотря на прозрачную воду, мало что смог разглядеть. Маска нужна, но где ж ее взять?
На третьем «погружении» случилось неожиданное событие: дно перед моим носом резко дернулось, и целый пласт его куда-то резво умчался. Я даже не сразу понял, что наткнулся на камбалу. Рыбина маскировалась мастерски, такую, наверное, даже в маске рассмотреть непросто.
Ушла она недалеко, замерла в нескольких шагах. Осторожно подплыл, попытался схватить. Даже не дотронулся — сдернула так же шустро, но так же недалеко.
Умом я понимал, что голыми руками эту рыбу не взять, но эмоции заставляли снова и снова подкрадываться, задерживать дыхание, опускаться на дно и медленно, стараясь не спугнуть, тянуться к добыче. Она уходила метра на два-три, и цикл повторялся опять и опять.
Наконец устал от частых задержек дыхания, и разум возобладал над эмоциями. С сожалением развернувшись, я направился к берегу. Земляк, оставивший свой скелет в гроте, соорудил из палки и ножа подобие гарпуна. Возможно, именно для охоты на таких рыб. Пора воспользоваться его опытом. Палок на острове полным-полно, ножей у меня две штуки: берегись, наглая камбала.
Ножей я на берегу не обнаружил. Также не обнаружил одежды. Палок, правда, и впрямь было немало, но это меня почему-то не обрадовало. Стоя в костюме Адама, я всматривался в заросли, готовясь к драке или бегству. Ведь не такой уж дурак, прекрасно понимаю, что тряпье само уйти не могло. Животным оно тоже без надобности. Кто остается? Только разумное создание.
Хотя насчет дурака можно поспорить. Вместо того чтобы первым делом изучить остров на предмет наличия врагов, занялся гонками за рыбами. Очень уж проголодался, да и ничего подозрительного не замечал. К тому же с головой у меня время от времени проблемы случаются — с того самого дня, как здесь оказался. Вроде считаешь себя адекватным, а задним умом понимаешь, что иногда совершаешь вопиющие глупости. Не хочется верить, что недостатки врожденные, так что списываю это на побочные эффекты переноса сознания.
Не спуская взгляда с зарослей, присел, на ощупь выбрал увесистую гальку. Это чтобы не с пустыми руками разговор начинать. Каждую секунду при этом ожидал хлопка лука или арбалета, будучи готовым моментально перекатиться набок. Но неизвестный, взгляд которого я чувствовал всей поверхностью кожи, не торопился начинать бой.
Простояв пару минут, я решил, что хватит маячить на открытом месте — нельзя всецело отдавать инициативу врагу. Рванул резко, надеясь, что противник, убаюканный моей долгой неподвижностью, не успеет среагировать. В зарослях ни звука не раздалось — похититель потасканной одежды никак себя не проявил.
Пробежав по пляжу метров сто, свернул влево, вломился в кусты, шумно помчался в сторону подъема, но, когда достиг его, развернулся назад и, двигаясь уже как можно тише, добрался почти до пляжа, где затаился. Теперь надо ждать ответного хода.
Если противник пойдет вслед за мной, ему придется забираться на подъем, а там, у подножия, плотность кустарника такова, что бесшумно пройти будет непросто. Если начнет прочесывать заросли между подъемом и пляжем, тоже себя проявит: день почти безветренный, любое движение бросается в глаза издали, да и видимость здесь не такая уж плохая.
Хотя кто знает, чего можно ожидать от неизвестно кого? Он ведь прекрасно видел, что я остался без оружия. Почему не напал сразу? Тоже безоружен? Ну уж нет — у него как минимум два моих ножа имеется. Не понимаю я его, а это напрягает больше всего. Пусть лучше на меня десяток латников выскочит, чем подобная неизвестность. Не знаешь, что через секунду случится. Полная непредсказуемость врага.
А может, не враг? Может, кто-то шутит? Хотя надо быть психом, чтобы так шутить: за подобное даже в приличном обществе кулаком по лицу настучат, а уж на необитаемом острове и вовсе похоронят.
Прошло около получаса, а я как сидел, так и продолжал сидеть. Или неизвестный шутник тоже затаился, или обладает способностью передвигаться бесшумно. Или, что вернее, знает эти заросли получше, чем я, и воспользовался тропой, где его и за десять шагов трудно будет услышать.
Сколько мне еще здесь сидеть? До вечера? Нет уж, надо действовать.
Неизвестный вор будто мысли читал — зашевелился. Именно там, где заросли гуще всего, у начала подъема, хрустнула ветка, затем еще одна. Похоже, уходит.
И одежду мою уносит с ножами вместе.
Рвануть за ним? А зачем торопиться? Вдруг он специально меня выманивает на засаду. Пусть уходит. Остров не такой уж большой, гаду, кто бы он ни был, не спрятаться от моего праведного гнева.
Покинув укрытие, я начал продвигаться назад вдоль пляжа, к тому месту, где некогда забирался в воду. На это ушло минут пятнадцать — уж очень осторожно двигался. По пути никого не вспугнул, значит, противник был одиночкой, или его сообщники дальше прятались, или ушли всей толпой. Последнее маловероятно: ведь я одиночка, без оружия — зачем с таким осторожничать?
Будем считать, что я имею дело с таким же одиночкой, причем очень осторожным — это логичнее всего.
Чуть осмелев, начал обыскивать границу зарослей. Искал следы. Следопыт из меня не очень, да и галечник, местами подернутый тощим дерном, мало что сказал бы даже опытному взгляду. Моему он и вовсе ничего не выдал. Складывалось ощущение, что одежду невесомый дух утащил. Ни одной примятой травинки или сдвинутого с законного места камешка.
В духов-клептоманов я почему-то не верю. Что остается? Остается одно: здесь поработал хитрющий тип. И осторожный до трусоватости. Даже на голого и голодного не рискнул нападать. Значит, он меня опасается. Разглядел в тощем субъекте матерого диверсанта с Земли? Но я-то не матерый…
И он наверняка один: уж вдвоем они бы так пугаться не стали. Возможно, силенок у мерзавца маловато. Допустим — ребенок.
Догоню — выпорю как Сидорову козу! Непедагогично, но зато как действенно!
С удвоенной энергией начал обыскивать заросли, двигаясь от точки, где раньше висела одежда, по обрезанной кромкой пляжа спирали. И уже через несколько минут следы гнусного негодяя наконец обнаружились. Вот здесь он неосторожно продавил дерн на границе с каменистой проплешиной. А вон толстый стебель сочной травы сломан. Мне этого оказалось достаточно, чтобы убедиться — гад уходил по зарослям, двигаясь к центру острова. Именно под его ногами трещали ветки.
Смылся, обгадившись от понимания, что его сурово покарают за крысятничество, или за подмогой пошел? Если второе, то дело дрянь: я для серьезного боя слишком легко экипирован, да и форма не лучшая.
Исправляя первое, подобрал увесистую палку, обломал сучки так, чтобы не под основание. Пусть торчат пеньки, при удачном ударе они этой сволочи дополнительные страдания подарят. Лупить буду несильно, а то вобью кости черепа в глупый мозг и он даже толком пожалеть о содеянном не успеет.
Я уже почти не сомневался, что вор слаб, труслив и одинок. К тому же глуп: умный не стал бы воровать одежду. Это может взбесить обворованного (что и произошло).
Догнать и наказать!

Талантов следопыта я за собой до сих пор не замечал, что в свете начавшегося преследования печалило. Однако действия вора с лихвой компенсировали мою неумелость. Он не упускал ни единого шанса оставить хорошо заметные знаки своего пребывания, так что сбиться с курса было трудно.
Я, правда, заподозрил неладное. Не привык, что судьба мне все на блюдечке готовым преподносит. А ну как гаденыш специально следы оставляет, заманивая меня в ловушку?
Да нет. Бред. Какую еще ловушку ему надо? Я с голой задницей по шею в воде торчал хрен знает сколько времени, не оглядываясь на берег. Хоть из лука в спину пали, хоть камни в голову бросай. Не-э-э-эт. Передо мной косолапая сволочь, которая даже на асфальтированном шоссе ухитрится цепочку хорошо заметных следов оставить. Мчится прочь, не разбирая дороги. Вон сколько веток поломал по пути. Боится небось…
И правильно делает, что боится, ибо я невероятно зол.
У начала подъема следов, как и предполагалось, оказалось больше всего. Вор здесь продирался через густые заросли — наверное, именно в этот момент я различил треск под его ногами. Выше зарослей стало меньше, как и поломанных веток, зато на глинистой почве можно было различать оттиски ног. Мерзавец был обут во что-то вроде мокасин, и размер ступней в очередной раз натолкнул на предположение, что я имею дело с ребенком. Ну или почти с ребенком.
Догоню, и у него вообще размера ступней не останется. Потому что ноги оторву!
По самую шею…
Кустарник редел все больше и больше, впереди показалось практически голое пространство. Лишь редкие деревья с зонтичными кронами да пучки сероватой высокой травы, чутко реагирующие на малейшее дуновение ветерка. И еще здесь появились скальные выходы: камни походили на пальцы похороненных исполинов, торчащие из красноватой глинистой почвы.
А еще путь преграждал десятиметровый обрыв. Но карабкаться вверх не пришлось. Дождевые воды, стекая к морю, проточили его не хуже пилы, и в это донельзя узкое ущелье вели следы вора.
Я на минуту остановился, прикидывая, стоит ли мне туда соваться. И шестое чувство подсказывало, что не стоит. Может, без оглядки драпает, а может, как раз с оглядкой. В этой щели я буду как в западне, если где-нибудь сверху притаилась пара ребят. Им даже оружие не понадобится — камнями забросают. Ширина прохода не более метра понизу, а обычно даже меньше. Местами боком придется протискиваться. Прилетит булыжник в голову — и прощай, глупый диверсант с Земли.
Не дождетесь: мы, диверсанты, народ хитрый. Поверху пойду. Если там засада, то на голой местности замечу ее издали. А если засады нет, то следа не потеряю, ведь сверху его прекрасно будет видно.
Да и куда ворюга денется из узкого ущелья с почти вертикальными склонами? Отследить проще простого.
Дело за малым: надо как-то забраться наверх.
Не так просто. Лестницы здесь нет, а сухая глина, сдобренная камнями, не тот материал, за который легко цепляться.
С горем пополам, найдя в полусотне шагов еле заметную промоину, начал восхождение. На первом же метре ободрал колено, после чего поклялся отрывать вору ноги как можно медленнее.
Да и руки ему, если подумать, ни к чему…
На середине склона чудом не сорвался, заработав несколько царапин на предплечье.
Уши сволочи тоже без надобности!..
До кромки обрыва оставались последние сантиметры, когда на солнце набежала тень, что при безоблачном небе было несколько странно. Холодея от нехорошего предчувствия, я поднял голову.
Предчувствия оправдались — на пути солнечных лучей оказалось вовсе не облако.
Я все же тот еще дуралей…

Глава 5
КАК ТЕСЕН ЭТОТ МИР

Вор, может, и страдал клептоманией, прибирая к рукам все подряд, но мою одежду похитил не просто так. Он не сомневался, что я отнесусь к этому событию негативно и предприму энергичные шаги ради возвращения ценного имущества. Погоня с моей стороны была предсказуемой, оставалось лишь создать на пути ограбленного недотепы условия, при которых взять его можно будет так же просто, как кредит под грабительский процент.
Человек, с огромным трудом удерживающийся на склоне обрыва, — несложная добыча. Руки-ноги заняты, оружия нет. Вообще ничего нет. Даже палку пришлось внизу оставить.
Видимо, гад скрывался за одним из каменных выходов и, убедившись, что я решил штурмовать обрыв в лоб, покинул укрытие и терпеливо ждал, когда глупый Дан доберется почти до финиша.
Еще не разглядев вора, лишь краем глаза заметив его фигуру над головой, я понял, что крупно влип. Атаковать его не смогу — для этого надо чуть выше подняться, а вот он может делать со мной что угодно прямо сейчас. Достаточно просто пнуть ногой — удара мне не отбить. И отправлюсь вниз с высоты четвертого этажа.
Внизу, кстати, россыпь острых камней, вынесенных дождевыми водами из промоины, а не пуховая перина.
Какой же он гад — так банально перехитрить. Уж лучше бы я пошел дальше по ущелью, там в такое безвыходное положение не угодишь.
Сфокусировал взгляд на коварном мерзавце, и на душе стало еще паршивее. Было бы не так обидно, перехитри меня матерый мужик, видавший всякое, или, допустим, старый, но еще крепкий дед, видевший в жизни еще больше. Но вор не был стариком. К матерым мужикам его тоже отнести язык не поворачивался. И не только из-за типажа: не станешь ведь обзывать матерым человека лет семнадцати — девятнадцати от роду. Особенно если он к тому же женского пола и с внешностью эльфийки из тех книжек, которыми меня одно время пичкали перед заброской. Ну там обычно все стандартно до того, что описание можно смело пропускать: стройная донельзя фигура, длиннющие золотистые волосы, ярко-голубые или зеленые глаза и прочее-прочее. Ну разве что ослиных ушей у этой особы не хватало, а так все на месте.
Я полный дурак, раз позволил себя поймать какой-то гламурной особе…
Взгляд у «эльфийки» был тот еще. В зеленых глазищах можно было заметить всю гамму моих эмоций, но противоположных полярностей. Я был подавлен — она торжествовала, мне было невесело — а она радовалась, я чувствовал себя начинающим идиотом — а она возомнила себя гением над гениями. Мерзавка секунд пятнадцать упивалась своим триумфом, а затем звонким голосом прощебетала:
— Привет!
Я чуть с обрыва не рухнул. Нет, мне не один раз доводилось сталкиваться с приветствиями на разных языках. В том числе и на английском. Но одно дело, когда это происходит на Земле, а другое…
«Привет» было произнесено на чистом английском.
Год, который я провел в этом мире, был посвящен не околачиванию груш и прочим занятиям подобного рода, хотя ненужного и пустого пришлось сотворить немало. Я много чем полезным занимался, в том числе и сбором информации. И прекрасно знал, что аборигены общаются на одном языке, пусть в отдельных регионах и сильно искаженном. Если и есть где-то другие наречия, то в неизвестных землях за океаном, потому что даже на противоположном, восточном конце материка, понять собеседника было несложно.
Имеется, правда, еще секретное наречие стражей. Как я понял — упрощенная латынь. Но с английским ее не перепутаешь.
В общем, приветствие незнакомки меня, мягко говоря, удивило. Но не настолько, чтобы потерять дар речи или позабыть о правилах вежливости.
— Привет, землячка, — ответил я на том же английском.
— Землячка?
— Ну, здесь неизвестен язык моей родины… Туманного Альбиона. Значит, ты точно не местная.
Девушка, выдержав паузу, ухитрилась улыбнуться с неописуемым ехидством и произнесла:
— Акцент у тебя не оксфордский.
— И ты это по паре слов определила?
— Можно сделать паузу между ними, а не в конце. Янки?
Короткий диалог, но как много сказано. Теперь я знал, что перед мной не аборигенка. Такая же диверсантка, как и я. Вопрос только, что за страна ее сюда послала. И вопрос очень важный, учитывая, что в правой руке девушка держит на совесть заточенную палку. Даже без оружия ей меня спихнуть с обрыва труд невеликий, а уж с острой деревяшкой и вовсе плевое дело.
За американца меня приняла? С чего это вдруг? Намекает, что мой английский американизированный? Ну так с живыми англичанами я не общался ни разу, а вот с американцами частенько приходилось, по работе. К тому же далеко не у всех британцев оксфордский акцент. Тоже мне еще лингвистка выискалась…
А вдруг она просто не любит американцев? Почему не любит? А кто их вообще любит? Разве что полные дураки и какие-нибудь извращенцы-американофилы. Нет, лучше себя к гражданам США не причислять: не хочу отвечать за грехи чужой страны.
И к русским причислять себя не стоит. Их тоже почему-то не любят, а я не настолько патриотичен, чтобы страдать за мнимые или явные грехи Родины.
Тогда «чьих я буду»? С ответом надо поторапливаться, вопрос ведь простой и долгих раздумий не подразумевает.
Почти не задумываясь, легко сменил родину:
— Нет. Великобритания. Шотландец. Брюс Макклауд, Глазго, специалист по холодильным установкам.
Эк загнул, аж сам удивился своему вранью.
— Не из тех Макклаудов, которые прописались в нашем сенате от Мичигана?
Проверяет? И что на это можно ответить? Что Макклауд — единственная шотландская фамилия, которую смог вспомнить быстро? Да и то лишь из-за того, что такую носил герой фантастического фильма. Это того, где народ друг другу головы рубил с помощью средневековых мечей, принципиально игнорируя достижения прогресса.
Ответил туманно:
— Предки отличались плодовитостью, и род у нас многочисленный… — Помня, что лучшая защита — это нападение, добавил: — Кстати, как-то невежливо получается: я ведь представился.
Девушка сильно медлила с ответом, но затем совершенно другим голосом, не прежним звонким, а приглушенным, с непонятными нотками, выдала:
— Джон Лайонел Крюгер, Второй флот, Норфолк, лейтенант-коммандер.
— Янки?
— А что, в твоем Норфолке тоже есть Второй флот?
— Никогда там не был, но сильно сомневаюсь. Кстати, а почему у тебя такое странное для девушки имя? У нас в Шотландии таким только мальчиков называют.
— Все потому что родилась мальчиком.
Я опять едва удержался от падения и выдавил короткое:
— Как?!
— Тебе, коллега, похоже, сильно повезло с телом. А мне не очень.
Только тут я вспомнил, что перед заброской меня честно предупреждали, что понятия не имеют, где я окажусь в случае успеха. С некоторым сомнением заверяли, что звериное тело мне не светит, но что касается остального — вариантов масса. В розовом младенце или пышущем здоровьем подростке, являющемся к тому же наследником императора, а может, в дряхлом старике или, того хуже, в еще более дряхлой старухе. Полная неизвестность. В итоге мне досталось очень даже неплохое вместилище — как минимум не хуже прежнего.
А вот этому американцу…
С виду его тело больным не назовешь, что плюс. В каком возрасте дослуживаются до лейтенанта-коммандера? Без понятия, но почему-то уверен, что далеко не в девятнадцать. А девице вряд ли больше — скорее даже чуть меньше. То есть с возрастом тоже все прекрасно.
Жаль только, с полом не подгадали.
Должно быть, сожаление слишком явно отразилось на моей физиономии, потому Джон немного смягчился и будничным голосом пояснил:
— Могло быть и хуже.
Не заметив в его тоне агрессивных ноток, я решил форсировать процесс налаживания взаимопонимания методом завлечения имеющимися за душой ценностями.
Из ценностей у меня была лишь информация…
— Джон, ты, похоже, здесь недавно, раз на местном говорить не научился?
— Почти месяц.
— Аборигенов не встречал?
— Кроме этого — нет. — Джон указал себе на грудь. — А ты разве не только что прибыл?
— Да я тут уже год торчу. Язык знаю отлично, обстановку местную, да и устроился неплохо.
Коллега сморщился и ответил на это с нескрываемым скепсисом:
— И это ты называешь неплохо?
— Да я просто за борт свалился. Между прочим, за борт собственного корабля. Флагманского.
— Да что ты говоришь! Хочешь сказать, что до адмирала успел за год дослужиться?!
— Что-то вроде этого. Нам, похоже, есть о чем поговорить, и тебе при этом придется гораздо больше слушать, чем мне.
— Год, говоришь?..
— Ага. Год. Знаешь: очень уж неудобно общаться в таком положении. Вот-вот сорвусь. Обидно погибнуть в расцвете сил. Не самый лучший финал карьеры для адмирала и владельца танка.
— Танка?!
— Ну да. У меня есть свой танк.
Джон, чуть помедлив, убрал копье, протянул руку:
— Забирайтесь наверх, разговор, похоже, и правда предстоит долгий.
Ну кто бы мог подумать: ржавый китайский танк, неспособный сдвинуться с места, без пулеметов и с пушкой, в стволе которой пауки гнезда устраивают уже не один десяток лет. И при всем этом он меня уже второй раз выручает.

Облик у моего коллеги был безобиднее не придумаешь, но я его опасался настолько, что отказался от предложенной помощи в виде протянутой руки.
Да что там опасался — откровенно побаивался. Если он не врет и действительно из Америки пожаловал, так почему бы ему не оказаться тем самым психопатом, который иногда мне снится в самых лютых кошмарах? Фамилия, кстати, у него подходящая: Крюгер. Такая же была у маньяка-детоубийцы из фильмов ужасов моего детства. Имя, правда, не совпадает, но это еще не повод для радости.
Хотя того гада забросили сюда раньше, чем меня, а этот говорит, что всего лишь месяц здесь провел. Врет? Судя по загару, можно сказать, что он здесь далеко не первый день, но вот насколько далеко — неизвестно. К тому же никто толком не понимает всех нюансов переноса сознания. А ну как наши матрицы кочуют не только в пространстве, но и во времени? Почему бы тому, кого запустили раньше, не оказаться здесь позже новичка? Никаких теоретических запретов подобных ситуаций я не припомню.
Но даже если передо мной в прежней жизни законопослушный семьянин — это еще ничего не значит. Он может убить меня из опасений, что я хочу убить его. Или попросту устранит как конкурента из параллельного проекта другой державы, плевать что союзной. А может, на самом деле он никакой не военный моряк Джон Крюгер, а, допустим, майор Сяо из НОАК, отставший от своего ржавого танка. А у Китая единственный преданный союзник — сам Китай. Все остальные или противники, или временные интересы.
И я как раз тот самый «временный интерес»: выболтаю все, что за год разузнал, и стану ненужной вещью, подлежащей кровавой утилизации.
К тому же даже у нормального человека (каким некогда был я) перенос сознания может вызывать непредвиденные психические последствия. А если такой перенос отягощен сменой пола, то последствий должно оказаться куда больше.
В общем, наверх я вскарабкался самостоятельно.
Джон, отойдя на шаг, с грациозностью отнюдь не мужской присел, протянул мне ворох одежды, насмешливо произнес:
— Это, похоже, твое.
— Ты у всех гостей одежду воруешь?
— Ты пока что первый.
Начав одеваться, спросил:
— А как ты вообще меня заметил?
— Шторм недавно был. Хожу теперь по берегу, смотрю, не вынесло ли чего полезного. Заглянул к источнику, он на том берегу один, и увидел надпись. Выследить тебя проблемой не было — проблема была понять, кто ты такой. Часть надписи ведь на русском.
— Да ты полиглот, — ответил я на это, уводя разговор в сторону для выигрыша времени.
Надо ведь придумать правдоподобное объяснение, почему Брюс Макклауд из Глазго пачкает скалы другого мира надписями на русском языке. К тому же вот прокол: если Джон все понял, то задается сейчас вопросом, почему я нацарапал Дан, а не свое имя.
— Не такой уж полиглот, но в академии русский преподавали. Не скажу, что знаю его прекрасно, но понять надпись нетрудно.
— Один из моих предков, тоже Брюс, служил у русского царя в высоком чине. Многие шотландцы служили в России. Вот я и решил однажды глянуть, каково там. Пройтись по местам семейных преданий.
— Ну и как там?
— Да так себе. Русские любят в красивых местах такие надписи оставлять. Вот почему-то вспомнилось. Кстати: можешь меня называть Дан, как на той скале написано.
— Второе имя?
— Нет. Что-то вроде семейного прозвища. Здесь я так представляюсь. Брюс слишком режет слух аборигенам.
— Значит, Дан… Тогда, в свою очередь, попрошу тебя не обращаться ко мне в мужском роде. На невысказанный вопрос отвечу: я вовсе не восторге от этой перемены, но мне, возможно, до самой смерти придется жить с таким телом и не хотелось бы вызывать недоумение окружающих неженским обращением. Это может вызвать проблемы.
— Еще какие. Толерантность и общечеловеческие ценности остались на Земле. Здесь гомосексуалистов и лесбиянок причисляют к лицам, одержимым демонами, а с такими принято поступать нехорошо. Стандартная участь: рубят на куски, после чего каждый кусок тщательно обжигают на огне. Это если не попадешь к церковникам. Те перед этим заставят долго страдать, работа у них такая.
— Инквизиция?
— Я их тоже называю так, хотя у аборигенов другой термин. Но сути это не меняет. Джон, как к тебе обращаться тогда? Имя ведь не женское.
— Ну… Джоана можно.
— У аборигенов таких имен не припомню.
— Ну так выбери из местного.
— Нью сойдет? Ты ведь, можно сказать, новый. Новая…
— Не думал, что придется выбирать себя имя… Пусть будет Нью.
— С крещением вас, коллега.
— Спасибо. Жарковато становится на открытом месте, предлагаю перебраться в более подходящее. Там и поговорим.
— Если поблизости есть ресторанчик, то я «за». Кухня не имеет значения, готов съесть что угодно.
— Ресторан не обещаю. Но местечко, где можно перекусить в приятной обстановке, имеется. Иди за мной, только осторожно: ты босиком, а здесь хватает колючек.

Глава 6
ИНФОРМАЦИЯ

Колючек на плато, занимавшем центральную часть острова, не просто хватало: местами ступить было невозможно, чтобы не напороться. Так что по пути я в основном смотрел под ноги, лишь изредка бросая взгляды по сторонам.
Бросать, если честно, было не на что. Тощие кусты, отдельные рощицы таких же тощих деревьев, высокие стебли какой-то ломкой травы, нагромождения камней и невысокие скалы. Пейзаж по-своему красивый, но однообразный. Достаточно на него один раз взглянуть, чтобы получить полное впечатление, — и желания повторять не возникнет.
Если бы меня попросили охарактеризовать облик острова одним словом, я бы сказал: «Желтый». Желтая корка высохшей глины, скрюченные пальцы невысоких скал, покрытые желтоватым лишайником, пучки желтушной травы, листва на кустах и деревьях желто-зеленая, и трудно сказать, какой оттенок в ней преобладает. Даже бабочки, которые порхают в стороне, как правило, лимонно-желтые.
Волосы Джона, или, раз он так вжился в роль, то пусть будет Нью, светло-золотистые, что тоже можно отнести к желтому. Зато одежда коллеги ярким пятном выделялась в общей гамме. Короткое платье из тонкой синей ткани. Той светлой синевы, что можно наблюдать на подсвеченных полуденным солнцем чистых песчаных отмелях. Я знал, что эта краска стоит здесь недешево. Добывают ее из какого-то редкого растительного сырья, произрастающего только на южном берегу внутреннего моря. Учитывая, что почти весь он находился под контролем демов, о серьезных поставках не могло быть и речи, а дефицит всегда в цене.
Похоже, та, кто прежде владела телом Нью, была не из пленниц, предназначенных для подземелий храмов и уединенных островов, где нет никого, если не считать отдельных медведей, да и тех непростых. Будь она из той категории — носить ей невзрачную серую хламиду. Видел такие на девушках, когда мы разгромили одно из жреческих гнезд.
Да и сам носил что-то похожее. Некрашеная шерсть, грубая работа, швы, раздражающие кожу.
Временами, когда колючек под ногами становилось чуть меньше и не надо было всецело занимать внимание избежанием встречи с ними, я начинал размышлять над ситуацией с увеличенной скоростью. Пару раз ловил себя на желании незаметно поднять увесистый булыжник и заехать Джону по затылку с такой силой, чтобы коллега упал и больше не поднялся. Жизнь моя станет такой же простой, как и прежде.
А она была простой? Нет. Но и сложности лишние мне ни к чему. А появление американца, ни единому слову которого я не верю, сложность та еще. Он, само собой, доверяет мне аналогично и, наверное, уже не раз пожалел, что не скинул источник беспокойства с обрыва. Мы с ним как две подводные лодки, сошедшиеся на глубине. Несовершенство приборов не позволяет определить национальную принадлежность друг друга, не говоря уже о невозможности заглянуть в мысли капитанов. Так не садануть ли торпедой на всякий случай?
Может он по акценту понять, что я не Макклауд, а Ванька Иванов? Много ли людей умеют определять шотландский выговор? Не думаю. С другой стороны, мне тоже трудно анализировать произношение нового знакомого. С виду вроде нормально чешет, но какие-то странные нотки даже мое отдавленное медведем ухо улавливает. Что это? Какой-нибудь «техасский выговор» или голосовой аппарат аборигенки не справляется с чужими словами?
Не знаю…
С этим Джоном надо держаться осторожнее, чем человек, решившийся пройтись по тонкому канату, держа при этом в каждой руке по ведру нитроглицерина. Кто он такой, что у него на уме — неизвестно. Пустым словам веры нет. По крайней мере, уже сказанным словам. Это потом, пообщавшись, можно начать ловить его на противоречиях. Сейчас для этого не хватает информации.
Он тоже будет пытаться меня поймать, так что мы с ним должны одинаково тщательно следить за своими языками. Если уж врать, то не попадаться. А как это делать? Да очень просто: чаще говорить правду, реже ложь. И чем реже, тем лучше.
По плоскогорью мы шли около получаса, прежде чем путь нам преградила глубоко врезавшаяся в него узкая долина. На дне ее желтый цвет безоговорочно капитулировал перед засильем зеленого собрата. Заросли здесь вымахали дивного изумрудного оттенка, да и пышности нездоровой. Я предположил, что богатство это вызвано наличием воды, и не ошибся. Сперва расслышал журчание ручья, затем вышли к бережку.
— Можешь напиться, вода здесь хорошая, — предложил Джон.
— Далеко идти еще?
— Примерно столько же.
— Зачем было с утра так далеко от жилья забираться?
— А ты пробудь здесь месяц — и еще не такие походы совершать начнешь, по любому поводу. Скучно. Часто ночую где попало.
— По тебе незаметно, что ночевка была «где попало».
— По всему острову у меня норы удобные. Мало ли что…
В кустах на другом берегу что-то подозрительно зашуршало. Я насторожился, но Джон успокоил:
— Здесь нет крупных животных. Дикобразов полно, кролики встречаются, и много мелких грызунов. Пару раз попадались на глаза зверьки вроде куницы, а по берегам озера, что на западе, живут крысы, похожие на ондатр. Дикобраз, наверное, и шумит, у них это здорово получается. Ночью от колючих здесь не протолкнуться, днем гораздо реже попадаются на глаза. Все тропы, что ты видел на острове, они натаптывают.
Хорошая новость. Я, помня, где оказался, не хотел бы разделять остров с крупными животными, которые в одну прекрасную ночь могут проявить себя с весьма неожиданной стороны.
Джону не терпелось выпотрошить меня на предмет ценной информации, и потому его опять прорвало на разговор:
— Не понимаю, откуда здесь взялись дикобразы и кролики. Крыс и мышей могли занести моряки, козам и свиньям тоже не стоит удивляться, их полно на многих островах Земли благодаря тем же морякам. Но разве на кораблях держат другую живность?
— Аборигены говорят, что море это образовалось сравнительно недавно. Помнят еще о тех временах. Острова как этот — бывшие вершины холмов и гор. Дикобразы и кролики, возможно, остались с тех пор, пережив потоп.
— А почему крупной дичи нет?
— С крупными животными в этом регионе не все просто.
— Это как?
— Они перерождаются. Превращаются в тех еще тварей. Своего рода демонов. Особенно это актуально с мертвыми зверушками. Скопытится, бедолага, зеленых груш обожравшись, а через пару часиков поднимается, уходит в темное место, отращивает там клыки, когти и чешую, затем выходит на людоедский промысел. По этой причине все здешние острова не пользуются популярностью. Корабли к ним подходят только в случае совсем уж безвыходных ситуаций или если на них команда отмороженная с пяток по макушку. Демов это, конечно, не касается.
— Демов?
Вздохнув, я коротко попытался обрисовать здешнюю геополитическую ситуацию. Земли южнее моря контролируются людьми, у которых с тварями или теми, кто контролирует тварей, что-то вроде договора о сотрудничестве. Несколько архипелагов на море, судя по некоторым данным, используются для опытов с новыми тварями и организованного перерождения захваченных на севере пленников. Как твари, так и южане год за годом пытаются расширять контролируемую территорию и очень часто достигают в этом успеха. Разобщенные мелкие и крупные страны севера, ослабленные междоусобной грызней и внутренними разборками на почве религии и передела собственности, мало чем могут им помешать.
— Так что если увидишь на острове крупное животное, убей, расчлени и сожги, — подытожил я. — Именно так поступают аборигены. Я, конечно, не южан имею в виду, а более-менее нормальных людей — тех, которые на севере.
— Дан, а ты уверен, что с тобой все в порядке?
— В каком смысле?
— Твой рассказ выглядит бредом. Или незамысловатым сюжетным костяком для недалекой книжки фэнтезийного жанра.
— Орков тут нет.
— Непринципиально.
— А тебя не удивило, что мы, двое землян, сумели здесь друг на друга наткнуться?
— Честно говоря, крайне маловероятное событие. Но мало ли что в жизни бывает. Мне вот, к примеру, ничего не известно о том, что в Британии, оказывается, ведутся аналогичные исследования.
— Когда мы, честные бритты, поделились с вами своими учеными-атомщиками и всеми наработками по физике разделения ядра, вы, янки, все захапали себе, ничего не дав взамен. Так почему мы должны опять забесплатно горбатиться ради вашего очередного «Манхэттена»?
— Да? Впервые об этом слышу. Но ведь в итоге бомба есть не только у Америки, но и у Британии.
— Да бомбы сейчас только у Ватикана нет, да и то клясться в этом на Библии не стану. Вернемся к моему вопросу. Итак, мы, земляне, которые толпами здесь не шастают, сумели встретиться. И скажу еще кое-что. Здесь неподалеку, километрах в двадцати-тридцати к юго-западу, есть скала, на которой я нашел скелет еще одного землянина.
— При нем оказались водительские права и банка колы в костлявой руке?!
— Не совсем. Просто прежде чем умереть, он на камне оставил надпись «Бога нет» на языке, здесь неизвестном, а вот на Земле его много кто знает. Собственно, я занялся граффити по его примеру. И что мы теперь имеем? Три землянина на крошечной площади. Да от нас здесь просто не протолкнуться. А аборигены, наоборот, сюда не любят заглядывать. Все еще считаешь, что на этих островах нет ничего странного, а наше столпотворение — случайность?
— Даже если про скелет ты соврал, то и одной встречи достаточно, чтобы так не считать. Похоже, здесь есть что-то непонятное. То, что помогает облегчить перенос. Но вот что?
— Я тебе сказал уже, что тварей здесь растят и из людей хрен знает что делают. Кстати, тело, в которое я попал после переноса, было предназначено именно для этого. Южане выращивают из обычного человека растение безмозглое, а потом он перерождается. Я подоспел до перерождения.
— Каким образом они это делают?
— Как перерождается, не знаю, а как делают идиотом, кое-какое представление имею. Обычная медицина работает, а не какая-нибудь там магия. Когда здесь очутился, нашел на коже следы инъекций и что-то вроде мелких аккуратных ожогов. Еще на голове какие-то подозрительные бугорки прощупывались, зудели они слегка, потом прошли. У тебя ничего подобного не было?
— Знаешь… было. А что, прежняя личность полностью погибает?
— Сложный вопрос. Лично я ее остатков не замечал ни разу. Но должен сказать, с психикой у меня нелады. Нет, я не вою на Луну по ночам, но не раз замечал за собой странности, да и поступки совершал несвойственные старому Дану. И самое интересное: я прекрасно понимал язык аборигенов, едва их встретив. А немного послушав разговоры, легко заговорил. Это очень выручило на первых порах.
— Да? А скажи что-нибудь на их языке.
— Раз, два, три, четыре, пять. Понимаешь меня?
Джон резко остановился, обернулся, показав изумленное лицо:
— Ты считал до пяти! Я все понимаю, но впервые слышу такие слова!
— Вот! У меня так же было! Попробуй ответить мне на том же языке. Считай теперь до десяти.
— Не могу… Да я понятия не имею! Ни слова ни знаю!
— Гм… Мне, когда я заговорил, на латыни кое-что сказали, и я на латыни ответил. Давай попробуем. Ты вот русский немного знаешь, и я знаю. Давай скажу что-нибудь по-русски, ты ответь тоже по-русски, а потом переключимся на местный язык.
— Давай.
— Баня, водка, матрешка, балалайка. О! Да ты американец! Люблю Америку! Доллары не продашь по выгодному курсу?
— Продам, но не тебе.
— Жадина, — уже на местном вздохнул я. — Ну давай, теперь твоя очередь выдать что-нибудь на языке аборигенов.
— Не могу, — чуть не плача произнес Джон.
— Прекрасно вживаешься в образ, я бы тебе сейчас больше пятнадцати лет не дал, и уж никак бы не подумал, что под тонкой девичьей шкуркой прячется просоленный океанами военный моряк.
— Все понимаю, что ты говоришь, но выдавить из себя ничего не могу.
— Есть еще один вариант. Я тогда заговорил в стрессовой ситуации. Меня в тот момент немного повесить собирались. Дело житейское, но разволновался чересчур, вот и накатило озарение. Может, и тебя встряхнуть надо?
— Только попробуй.
— Ну… не обязательно вешать. Можно попытаться применить психологическое давление.
— Ну не знаю… примени.
— Давай на патриотизм твой гадить начну?
— Это как?
— Да очень просто. Ты вот, например, знаешь, что твоя страна дерьмо? И флагом вашим только дерьмо подтирать, не годится он больше ни на что. А самое главное ваше дерьмо — Второй флот. Он потому и не тонет, что является дерьмом. Ну? Я только что грубо обгадил абсолютно все твои патриотические ценности, включая флаг. Ответь на это что-нибудь.
Но Джон лишь покачал головой:
— Ты глупости с умным видом несешь. Смешно.
— Какой-то ты нетипичный американец… Ну хорошо. Переведем прицел на другую мишень. Каково тебе сейчас? Думаешь, в рай попал? Радуешься, что бриться больше не придется? Ошибаешься: еще как придется. Только не лицо, а подмышки и ноги. В носу и ушах тоже порядок придется наводить зеркальный, а то примут за свинью, а свиней здесь любят куда меньше, чем в мусульманских странах. И про кое-что совсем уж личное не забывай — это придется подстригать наголо в первую очередь, потому как здесь так принято. Еще у тебя фигура ничего так, даже по самым придирчивым земным меркам. Здесь, как правило, ноги коротковаты. Крестьянкам так удобнее над грядкой нагибаться, и еще рожать безопаснее в отсутствие современной медицины. А вот тебе рожать придется в муках, расплачиваясь за стройность ходуль и узость таза. И рожать придется не от прекрасного принца, а от какого-нибудь толстого, год не мывшегося матроса с пиратского корабля, потому как другие в эти края не попадают. На меня в этом вопросе можешь не рассчитывать, потому что никогда не забуду: внутри тебя сидит тупой янки, неспособный как следует выучить старый добрый английский язык, коверкая его, будто обезьяна. На такое убожество даже самый непритязательный шотландский гомосексуалист не польстится, не то что я, отпрыск древнего и всеми уважаемого рода Макклаудов.
Джон, слушая это, наливался нездоровой краснотой. Какой-то миг мне казалось, что он сейчас меня ударит, причем не хуком слева, а женской пощечиной. Но миг прошел, коллега расслабился, покачал головой:
— Да тебе прямая дорога в боц… Брюс! Я заговорила! На местном заговорила! Даже сама это не сразу поняла! Просто не смогла понять, как будет «боцман» на здешнем!
— Боцманы здесь имеются, как же без них. Просто в голове хозяйки твоего тела могло не быть этой информации. Кстати, удивлен: ты о себе даже в напряженные моменты говоришь в женском роде. На английском проще, там все более обезличенно, но у аборигенов совершенно иначе. Труднее придется.
— Ничего. Я слежу за своими словами. Местные не поймут, что со мной неладно.
— Поймут… Еще как поймут… Они в этом деле те еще мастера.
— Давай и дальше на местном говорить? Мне надо к нему привыкать.
— Не против. Я за год привык, лучше даже, чем на родном говорю. На своем старом я только отчеты диктую.
— Отчеты?
— Это другая история. Чего стоим? Ты вроде обещал накормить, а там и пообщаемся.
— Я за своим языком слежу внимательно. Следи и ты за своим: не обращайся ко мне в мужском роде.
— Извини, виноват, искренне каюсь, больше такого никогда в жизни не повторится. Даже думать о вас, сэр морской офицер, буду в женском роде… Нью.
Остаток дороги прошел в пустом обрывочном разговоре, где Нью скорее не общалась, а привыкала к новому для себя языку. Место, куда она меня привела (после выговора я и правда думать о «коллеге» в мужском роде побаивался), располагалось вблизи устья ручья. Он здесь разливался на десяток шагов, подмывая левый обрывистый берег. В одном месте там образовался приличный грот, который «робинзонша» переоборудовала под скромное жилище. Соорудила неказистую стенку из бамбука и жердей, переплетенных стеблями тростника, внутри, кроме лежанки из травы и листьев камыша, застеленной шерстяными одеялами, ничего не было. Зато чуть дальше, прижавшись к скале, стоял навес, под которым виднелась пара бочек разного размера и приличных габаритов сундук.
Стало очевидно: моей новой знакомой повезло с имуществом куда больше, чем мне.
В грот я лишь краем глаза успел заглянуть, Нью повела меня под навес, указала на меньшую бочку:
— Садись.
Затем она начала использовать большую бочку в качестве стола, доставая подвешенные к потолку навеса припасы (скудные), заодно прояснив причину столь странного их расположения:
— Крысы достают, куда ни прячь. Даже сундук прогрызть ухитрились.
Глядя на вязанку каких-то неаппетитно выглядевших комков, я потянулся за вяленой рыбой, с подозрением уточнив:
— А что это вообще такое?
— Попробовала вялить местных устриц. А может, и не устрицы это. Не знаю, как называются. Вроде ничего на вкус.
— Да, — распробовал я. — Есть можно. Жестковато правда.
— Пересыхают быстро.
— А соль откуда берешь?
— Оттуда же, откуда все это. — Нью указала на сундук, который использовала вместо стула.
— Ты, наверное, не сильно удивишься, если я спрошу: откуда именно?
— Только если ты сперва расскажешь, как сам здесь оказался.
— Ты же понимаешь, что наша программа засекречена, как и ваша.
— Мне малоинтересно, что и как у тебя было ТАМ. Мне интересно все, что происходило ЗДЕСЬ.
— А… Ну тут великих тайн нет. Когда очнулся, обнаружил, что барахтаюсь под водой. Еле выплыл. Демы выкинули это тело за борт возле одного из здешних островов. Там я впервые столкнулся с тварями, едва ноги унес. До сих пор не понимаю, почему не тронули ночью, только перепугали. И повезло, что течение вынесло меня на северный берег моря. Встретил людей, поселение ссыльных, оставленных там на верную смерть. Сумел завоевать кое-какой авторитет. Обстоятельства помогли. Потом пришлось бросить селение и всей толпой уходить на север, по пути отбивались от тварей. Меня здорово потрепало, к тому же попал к инквизиторам, где потрепали еще больше. Сумел удрать, мне помогли здешние высшие аристократы: у них свои интриги с церковью. В итоге я стал владельцем непомерных размеров территории, где почти не осталось людей после нашествия погани. Привел туда своих, кое-как обустроились. Отбили нашествие демов. Пытался заселить землю нормально, но ничего не получалось: никто ко мне не шел ни за какие коврижки — уж очень аборигены боятся нечисти. Решился на авантюру с набегом на южан. Думал освободить у них рабов, из тех, которые получше, и поселить их у себя. Рабов отбил, а среди них оказался церковник, причем тот еще фанатик. Рискнул напасть на меня прямо на корабле. Я его, похоже, прикончить успел, только сам за бортом оказался. Шторм, шум волн, кричи не кричи — не поможет. Держась за бревно, плыл, пока сюда не добрался. Вот и вся история здешней жизни.
— Чересчур уж кратко.
— Ну подробнее, думаю, еще будет время рассказать.
— Ничего похожего на эту твою нечисть на Земле нет.
— Тут много такого есть, чего на Земле не найти. Привыкай. А у тебя как все вышло?
— Я пришла в себя тоже в воде. Но не в море, как ты, а в темном помещении с деревянными стенками. За стенками ревела вода, все тряслось, мне казалось, что кто-то кричал. Затаилась, сидела не знаю сколько так, потом начал свет пробиваться сверху. Оказалось, что я сижу в каморке, в трюме большого корабля с веслами. Никого на нем не нашла, только на нескольких веслах висели прикованные мертвецы. Похоже, они утонули, когда корабль налетел на подводные камни. Потом волнами его приподняло, и они оказались выше уровня воды. Вокруг было море до горизонта, шторм затихал, но я поняла, что еще одного такого судно не переживет. Очень уж сильно его разбить успело. Из бочек и досок сделала плот, нагрузила его чем смогла — и плыла почти три дня, пока меня не вынесло сюда. Нашла ручей, по мелководью дотащила плот, разобрала. Вот уже двадцать девять дней живу здесь.
— Людей не видела?
— Нет. Но видела следы. На севере острова какие-то очень древние развалины, и там же у источника старое кострище и пни. Еще после штормов находила всякое. Доски, обрывки сетей, веревки, пустой бочонок, воняющий отвратительно.
— А платье твое откуда? В нем ты и оказалась по прибытии?
— Нет. По прибытии на мне было серое, длинное. Неудобное, тяжелое, шея от него чесалась. Это я сама сделала из материи, которую нашла на рифах.
— На рифах? Материя?
— Да. Когда плот еще не дошел до берега, вдали на скалах заметила что-то подозрительное. Потом уже из досок соорудила совсем легкий плотик и добралась туда. Там корабль, небольшой. Пузатый как бочка. Сильно разбит, его забросило далеко на скалы, волны только в сильный шторм до него добираются. Там в трюме и нашла отрезы материи. Это платье поудобнее старого, ткань легче и кожу не раздражает. Лучше бы, конечно, джинсы и рубашку сшить, но на такое меня не хватит. Да и нет ничего, кроме иголок и ниток, прихватила их еще с первого корабля.
— Завидую тебе белой завистью. Мне вот ничего приличного не попадалось. Самое ценное — бревно. Но зато два раза. Везло мне на них, — с сожалением отложив обгрызенный рыбий хвост, поблагодарил: — Спасибо. Хорошо посолено.
— Дан… А как вообще… Как здесь?..
— Слишком общий вопрос, но попробую ответить. Для начала, не пытаясь выведать ваших великих американских тайн, сделаю одно предположение. Тебя сюда прислали не загорать на необитаемом острове, а соорудить некое устройство. Давай назовем его порталом, если ты не против. Добавлю, что до восьмидесяти процентов массы устройства занимают катушки из провода разного диаметра общей длиной не один десяток километров и сердечники для них. В оставшихся двадцати используются конденсаторы из фольги, резисторы, скорее всего, из той же проволоки, немного полупроводников или вакуумных приборов, ну и разное там по мелочам. Схема портальной установки вбита в твою голову тяжелыми сапогами американской демократии, ты ее не забудешь, даже если в мозгу разорвется артиллерийский снаряд. Я советую тебе найти сапоги не хуже и выбить чертежи оттуда, чтобы память не засоряли.
— Я, конечно, не видела в небе спутников и самолетов, да и корабли выглядели как-то не очень современно, но неужели здесь все так запущено?
— Не то слово. Проволоку вручную изготавливают кузнецы и ювелиры. К первым обращаться нет смысла, потому как все, что менее пяти миллиметров, для них уже фантастические нанотехнологии. Разве что редкие умельцы способны на сверхтонкие работы. Вторые гораздо перспективнее, но проволока у них невыдержанного диаметра, толщиной менее миллиметра если и делают, то единицы, но даже они не справятся с работой, если задать размер, допустим, в две десятых. К тому же об электричестве никто здесь слыхом не слыхивал, специальных лаков не производится, решить проблему изоляции будет непросто. И самое главное, даже если собрать всех ювелиров в мире, эти десятки километров грубого, ни на что не годного провода они будут тянуть годами, а затем придется сращивать куски разной длины. О химической чистоте материалов сердечников тоже придется забыть, к тому же не факт, что нужные элементы вообще отыщутся. Я вот, допустим, ни разу еще не видел, чтобы здесь на базаре продавали хром или никель. Полупроводники даже не смешно — их и у нас не так просто изготавливать. Вакуумная техника… Гм… Ну лично я вряд ли бы сумел здесь даже работоспособный диод сварганить, не говоря уже о более сложных лампах. Доводилось сталкиваться с изделиями местных стекольщиков — это какое-то убогое убожество. В общем, думаю, все уже понятно: соорудить портал у тебя не получится.
— Ну это ваше, британское мнение.
— Хочешь сказать, что американское устройство можно собрать и в нетехнологическом обществе?
— Я такого не говорила. Но из твоих пояснений получается, что труднее всего решить вопрос с намоточными деталями, а это значит, что частотный диапазон выдержать не получится. Но что, если наша технология основана на использовании плавающих частот приемника? Достаточно дать кодовый сигнал порталом, и тот сам под него настроится, выделив из широкого диапазона?
— Не поверю, что янки до такого сами додумаются. Воровать чужие идеи вы умеете ловко и до совершенства их доводите быстро — этого тоже у вас не отнять. Но чтобы свое придумать — это вряд ли.
— Опять раздражаешь мой патриотизм?
— Случайно получилось. Не верю, что у проблемы есть простое решение, до которого никто, кроме вас, еще не додумался.
— Ничего простого там нет… Я очень плохо представляю себе процесс протягивания проволоки, тем более тонкой. А у тебя с этим как?
— Знаю лишь теорию, причем смутно. Сильно сомневаюсь, что добьюсь успеха. Много непонятного. Допустим, понадобятся алмазные фильеры для протягивания проволоки малого диаметра. Здесь их не купишь. Как изготовить? Понятия не имею — этому меня не учили вообще.
— Меня тоже. К тому же вопрос с размерами остается открытым — эталона метра здесь не найти.
— Могу поделиться. У меня в замке имеется офицерская линейка. Китайского производства. Точность, конечно, хромает, но лучше, чем ничего.
— В замке?
— Ну что за граф без собственного замка?
— А линейка у тебя откуда?
— Я ее нашел в своем танке.
— А танк здесь полагается каждому графу?
— Нет, только графу Мальрока.
— Так. Давай по порядку. Откуда здесь взялся танк?
— Хороший вопрос. То есть вы, янки, ответить на него не можете?
— Не-а.
— Мы тоже. Давай я назову тебе государственную принадлежность танка, а ты взамен скажешь, что думают ваши теоретики по поводу переноса тяжелых материальных объектов.
— Я бы и так сказала. Невеликая тайна. Ученые нашего проекта говорили, что, не имея канала между сопряженными вселенными, перенос объектов, имеющих массу покоя, требует затрат энергии, пропорциональных кубу их массы. Для переноса одного миллиграмма, допустим, надо истратить энергию всех ядерных арсеналов Земли, а для десяти миллиграммов — уже всю энергию Солнечной системы. К тому же при переносе есть вероятность, что все вещество планеты или системы станет частью образовавшейся черной дыры. Так что даже микроба переправить очень непросто. Матрица сознания массы покоя не имеет, потому мы здесь и оказались. Чтобы перенести даже самый мелкий предмет без затратного энергетического пробоя, необходимо в каждой из вселенных иметь специальное устройство. Основное условно называется приемник, вспомогательное, которое должен создавать засланный в другой мир сотрудник проекта, — передатчик. Его ты и называешь «портал». Передатчик должен быть строго настроен на частоты работы приемника, только тогда возможно создание транспортного канала. Широкого диапазона на приемнике не выставить, так как частота его работы привязана к ряду величин, в том числе и к скорости вращения планеты, на которой он располагается. Отсюда высокие требования к точному выставлению частот контуров передатчика. Есть и другие условия. К примеру, оба устройства должны находиться на массивных небесных телах, вращающихся со схожими угловыми скоростями. К сожалению, теории я не знаю и ничего существеннее сказать не могу.
— Этого достаточно. Наши теоретики мне тоже что-то подобное говорили, только про массу покоя припомнить не могу. Да и не суть важно это. Главное, что даже маковое зерно они переправить сюда не смогут, пока я не создам портала.
— И что там насчет танка?
— А ничего. Неподалеку от моего замка есть гора. На той горе древнее языческое капище. Чуть в сторонке от него сарай. А в сарае танк с атрибутикой китайской армии.
— Китайский танк?!
— Я не специалист по бронетехнике, но судя по всему — да.
— Обалдеть… И откуда он здесь?
— Аборигены говорят, что дело было темной ночью. Сверкали молнии, дул ледяной северный ветер, в небе сгущались черные тучи. А утром танк оказался возле капища, и при нем обнаружился человек болезненной внешности. Китайцев здесь никто до сих пор никогда не видел, так что, весьма вероятно, экзотический вид сочли признаком болезни. А может, я и не прав — ведь человек этот долго не прожил. Умер, оставив о себе добрую память и кое-какие новшества вроде эффективных водяных мельниц.
— Думаешь, китайцы нас опередили?
— Не удивлюсь. У них политика такая: всех опережать любыми способами. Страна у них бурно развивается, ей сырье нужно в немереных количествах. А тут под боком целая планета, считай нетронутая. Ценный приз. Кстати, танк до сих пор пользуется у местных дурной славой. Те, кто рядом с ним долго крутились, в итоге серьезно заболевали. Данных мало, но подозреваю радиацию.
— При переносе танк стал радиоактивным?
— Не исключено. Очень может быть, что при переносе использовалась ядерная энергия. Предположим, это был взрыв.
— Да, у Китая есть своя ядерная программа. Может, в рамках нее существует проект, подобный нашему.
— Если так, то одним танком дело не ограничилось бы. Но он здесь уже не одно десятилетие стоит, и больше никто ничего про китайцев не слышал. А я ведь специально разузнавал. И портала у них до сих пор нет, уж такой тайны они бы не смогли сохранять столько времени.
— Может, он случайно сюда попал? Какое-то неизвестное науке явление занесло?
— Все может быть. Я ответа не знаю. Так что если очень надо, линейку могу одолжить.
— Ты наткнулся на скелет одного землянина, затем на меня, а в замке у тебя есть танк земного производства. Тебе не кажется, что здесь становится тесновато?
— Есть такое. Или, что маловероятно, мне просто везет на приключения.
— Дан. Ты, если не врешь, хорошо здесь устроился. Зато на этом острове хорошо устроилась я. Тебе не кажется, что нам выгоднее объединиться, чем коситься друг на друга, стараясь лишнее слово не сболтнуть?
— Смотря что ты имеешь в виду под объединением.
— Даже твой китайский танк не поможет мне создать портал. Тебе, думаю, тоже. Нам здесь остается только выживать. Может, ты и хорошо устроился, но, вижу, проблемы у тебя случаются. А ведь вместе их проще решать. Может, тело у меня и не чета прежнему, но разум такой же… вроде бы. Тот китаец создавал водяные мельницы. Глядишь, и я что-то смогу создать полезное. В одиночку всегда труднее.
— Гм… Знаешь, перед заброской мне рассказывали кое-что о вашем проекте. Не знаю, откуда это стало известно, но наши знали, что один успешный запуск вы провели. Если не ошибаюсь — это был четырнадцатый. Слышала про такой?
— Да.
— Четырнадцатым янки выбрали психопата, маньяка. Его ранили, похоже смертельно, так что особого выбора у него не было. И здесь контакт с ним не разорвался сразу. Он жил некоторое время и благополучно вышел за пределы зоны, контролируемой операторами. Не знаю, какие у вас порядки, но меня сильно смущает, что вы запускаете сюда подобных личностей.
— Ты считаешь, что я кто-то вроде того психопата?
— Не похоже, но в голову всякое лезет.
— А хорошо подумать не пытался? Головой, а не иным органом.
— Да я только этим здесь и занимаюсь все свободное время.
— Похоже, у тебя свободного времени слишком мало, раз не замечаешь очевидного.
— Ага. Так и есть. То дерусь, то инквизиторы пытают, то пьянствовать приходится на пирушках для дружины, то пороть нерадивых холопов. Даже ночью покоя нет, приходится по два-три раза батрачить из-за проклятого права первой брачной ночи.
— Понятно. Трудно минутку выкроить.
— Ага.
— А ты представляешь, сколько денег вбухивают в такие проекты?
— Я до таких цифр считать не умею.
— Все же сосчитай и подели сумму на количество запусков. Грубо говоря, у тебя получится цена одного запуска. И подумай, кто будет выбрасывать такие деньги ради психопата, который ни за что на свете не станет обременять себя созданием какой-то там портальной установки. К тому же, если его привезут смертельно раненного, времени на то, чтобы вбить в его мозг схемы и технологии, не останется. То есть деньги налогоплательщиков будут выброшены на ветер. Всерьез думаешь, что наши на такое пойдут?
— Да я это понимаю, но кто вас, янки, знает…
— Все с тобой понятно: запущенная паранойя.
— Да нет. Лично тебе, пожалуй, доверюсь. — Я протянул руку и торжественно произнес: — Предлагаю в горе и радости быть вместе и помогать друг другу.
— Звучит будто брачная клятва.
— Даже не думай: мы, шотландцы, не такие, хоть и носим юбки. Пусть на этом острове нет ни овец, ни коз, мы все равно не пойдем на извращения.
Нью с подозрением спросила:
— А чего ты вдруг после всего сказанного решил со мной союз заключить?
— Потому что это выгодно и тебе, и мне. К тому же ты не стала меня убивать на том обрыве.
— А может, хотела сперва расспросить, а потом уже убить.
— Не верю. Психопат, месяц проторчавший на необитаемом острове, не станет задумывать долгоиграющие планы при виде добычи. Давай, соглашайся уже, сама предложила.
— А куда спешишь?
— Гремит, слышишь? Похоже, серьезный дождь приближается. А кроме твоего грота и навеса, других укрытий нет. Принимай уж на постой.
— Приятно, что ты наконец оценил выгоду нашего сосуществования.

Глава 7
БЫТ РОБИНЗОНОВ

Дождь, внезапно начавшись, так же внезапно закончился. Хорошо лило, на землю мгла водяная опустилась, а уж ветер разгулялся такой, что с треском ломались ветви деревьев.
Дождавшись окончания буйства стихии, мы выглянули наружу, и первое, что я заметил, — навес оказался повален. Пара подвяленных рыбин, похожих на ту камбалу, которую я так и не сумел поймать, само собой, тоже свалились, оказавшись в луже. Одну из них на моих глазах ухватила жирная крыса и потащила в кусты. Я швырнул в воровку камнем, но не попал — проворная тварь скрылась в зарослях.
— Прелестно, блин! Нью! Неужели трудно было столбы поглубже вкопать?
— Инструментов нет. И вообще — посмотри на меня. Не тот случай, чтобы тяжелыми работами заниматься.
Я хотел было поставить «соратнице» в пример отечественных шпалоукладчиц, но вовремя прикусил язык. Не надо слишком часто вспоминать родину. Союз союзом, а правильнее будет оставаться Брюсом из Шотландии. По крайней мере, первое время.
К тому же таких, как она, штук пять надо, чтобы одна шпалоукладчица получилась.
— Все вымокло. Такую рыбу есть не станешь. Да и устриц.
— Это все твои припасы были?
— Ага.
— Небогато. Уж за продуктами надо следить как можно тщательнее. Тебе, как военному моряку, должно быть известно это лучше, чем мне.
— Местные крысы везде достают. Все перепробовала. Лучше всего под навесом оказалось. По бамбуковым шестам они не умеют карабкаться.
— Где ты эту рыбу ловишь и чем?
— Утром, перед рассветом, они выходят на мель. Надо просто ходить по берегу с острогой и колоть их.
— Эту забавную деревяшку ты считаешь острогой?
— А что с ней не так?
— Да ничего. Часто мажешь?
— Ага.
— А два или три зубца придумать не суждено было? Ладно, проехали. Хрен с ним, с этим навесом. Все мокрое, не хочется возиться. Высохнет — поставлю как следует. Время около полудня, до вечера еще далеко. Не знаю как ты, а я опять голоден. Вынужденная диета последних дней сказывается. Рыба твоя была хороша, но хотелось бы чего-нибудь посущественнее.
— Можно сходить за молодым бамбуком. Это недалеко. Еще здесь топинамбур растет, печеный очень даже ничего. Правда, надоел уже. Он тоже недалеко.
— Я что, так сильно похож на кролика? Мне бы мяса…
— Дичи тут нет. Кроликов мало, я их редко встречаю. Можем весь день бродить — и ни одного не увидим.
— А крысы водяные, а дикобразы?
— Разве их можно есть?
— И это мне говорит военный моряк? Можно и даже нужно, если ничего другого нет. Тем более что у дикобраза мясо отменное. Вроде бы даже лучше кроличьего. Я, правда, не пробовал никогда.
— Некоторые и лягушек хвалят…
— Лягушек тут нет.
— Да полным-полно.
— Ни одной не видел.
— Они почему-то только в озере живут, неподалеку. Если очень хочешь, свожу туда.
— Нет уж. Это будет и правда крайний случай. Давай вернемся к тому месту, где в кустах трещало. Ты говорила, что это дикобраз.
— Зачем так далеко ходить? Если на ту сторону подняться, там полно нор. И вся земля засыпана иголками. Правда, охотиться лучше вечером или даже ночью. Днем они не любят высовываться.
— Ничего, выкурим. Огонь у тебя есть?
— Откуда?
— Да уж… А что у тебя вообще есть? Что ты взяла с той галеры, где оказалась по прибытии, и с разбитого корабля?
— Все в бочке большой храню и в этом сундуке. Крышка у бочки большая, удобно доставать.
— Можно взглянуть?
— Конечно. Раз мы союзники, имущество у нас общее.
— Интересно будет глянуть, что ты мне предлагаешь в обмен на половину замка и графства…
Как оказалось, Нью предлагала много чего, но обмен был вопиюще неравнозначным. К тому же не без странностей. В большой бочке и сундуке оказалось полным-полно малоценного в нашей ситуации хлама и совсем немного поистине полезных вещей.
Два тощих отреза цветной ткани, тусклое зеркало в серебряной рамке, подсвечник из полированной бронзы, тяжелый графин из дорогого красного стекла, лакированная коробка с катушками ниток и медными наперстками, шкатулка из черепаховой кости, заполненная неограненными самоцветами, и прочая ерунда, ценность которой была, как правило, спорной.
К сожалению, если брать по массе и объему, эта ерунда занимала процентов восемьдесят.
Настоящие сокровища можно было пересчитать по пальцам.
Узкий кинжал с иззубренным лезвием и неудобной серебряной рукоятью, сплошь утыканной драгоценными камнями. Деревянная фляга, стянутая кожаными ремнями. Несколько обрывков веревки и бухта тонкого прочного каната, почти не обтрепанного. Мешочек с солью. Еще один мешочек, на этот раз с молотым перцем, настолько жгучим, что даже крысы его не трогали. Керамическая кружка, две деревянные миски и деревянная ложка. Медный котелок.
— Это все? — не скрывая недоумения, спросил я.
— Да. Что-то не так?
— Да как сказать… Что с этим кинжалом? Он на пилу похож.
— Я им рубила бамбук и ветки. Затупился, а точила нет.
— Затупился?! Ну уж нет — дело куда хуже. А что, на кораблях не нашлось топора?
— Топора? Вроде попадался на глаза, но я не в том состоянии была, чтобы сообразить его прихватить.
Я еще раз взглянул в сторону бочки, заполненной зеркалами, яркими тряпками и прочей дребеденью, после чего начал подозревать союзника в укрытии совсем уж неожиданной информации. Ой темнит. Еще как темнит. Глаз да глаз за ним нужен.
Вслух подозрения не высказал, вместо этого вздохнул и выдал:
— Хоть бы огниво прихватила.
— Понятия не имею, как оно должно выглядеть. Может, добыть огонь трением дерева?
— Можно и так, хоть дело это муторное. Но ладно, это потом. Давай займемся дикобразами. Кроме остроги, у тебя ничего из оружия нет?
— Кинжал, и все.
— Знаешь, должен признаться, что никогда в жизни дикобраза живьем не видел. Только на картинках. Они большие?
Нью развела руки:
— Приблизительно такие. Бывают побольше немного, бывают поменьше.
— Остроги должно хватить, и дубину выломаю.
— Они, если разозлятся, разворачиваются задом, выставляют иглы и трещать начинают.
— Не страшно. Главное, чтобы не убегали.
— Вроде бегают не быстро.
— Это хорошо. Вот, прихвати эту палку. Будет легкая дубинка. А я этот дрын возьму. Им, если хорошо размахнуться, и слона можно озадачить, не то что местных ежиков-переростков.
До местности, которую я решил использовать в качестве охотничьих угодий, шагать оказалось недолго. Километр или полтора, вряд ли больше. Забрались на все то же плато, только оно чуть отличалось от прежнего, которое я созерцал по пути к жилищу Нью. Скал меньше, зарослей больше, и еще здесь видимо-невидимо мелких пичуг свиристело с каждой ветки. Не знаю, в честь чего концерт закатили, но от их пения можно было оглохнуть. Причем наглые были до невозможности, улетали, лишь когда приблизишься на расстояние вытянутой руки.
— Что-то птицы себя странно ведут, — тоже удивилась Нью.
— А раньше вели себя иначе?
— Ага. Впервые такое вижу.
— Наверное, меня решили поприветствовать, — скромно предположил я. — Так где здесь вкусные ежики обитают?
— Да везде.
Нью присела, подняла тонкую, плавно изогнутую веточку, протянула мне. Только тут я понял, что к древесине этот предмет отношения не имеет. Игла угрожающей остроты и внушающих уважение размеров — вот что это.
Оценив находку, я чуть поумерил пыл:
— Слышал, что дикобразы умеют стрелять такими штуками.
— Испугался? — усмехнулась Нью. — Не бойся, сказки все это. Если не подпустишь зверя к себе, не уколет. Но если уж уколет, будешь эти штуки из себя со слезами вытаскивать. Дикобраз тигра может инвалидом оставить. Никого не боится.
— Откуда так много про них знаешь?
— Нас, морских офицеров, хорошо учат.
— Жаль, вас не учат, что топор — главная вещь в хозяйстве.
— Ну… везде свои упущения. Вон кстати, нора. Но она паутиной затянута. Никто там не живет. Когда не надо, эти зверьки на каждом шагу встречаются, а сейчас, как назло, ни одного.
— Давай отойдем от этих птиц, может, шорох в кустах услышим. В этом свисте слон промчится в сотне шагов, а мы не заметим.

Страшный зверь дикобраз встретился нам после нескольких часов бесплодных поисков, когда мы, уставшие как собаки, плюнули на охоту и направились к морю в надежде разжиться устрицами. Вот тут-то, гад, чуть ли не из-под ног выскочил. Распушил свои иглы угрожающим веером, шум поднял. Не помогло: я, захлебываясь слюной от предвкушения мясного ужина, прикончил его без долгих мучений.
Муки начались для меня. Потом уже, когда кое-как наточенным о камень кинжалом разделывал тушку. Сталь клинка оказалась дрянной — игрушка, а не оружие. Его предназначение болтаться украшением на толстом купеческом пузе — даже самый глупый воин такого стыда таскать не станет. Сильно пожалел, что оставил оба ножа в жилище Нью. Невелик груз, а толку куда больше было бы.
Тоже странные ошибки допускаю…
Итогом моих мучений явилась ободранная тушка, причем весьма увесистая. Нью не соврала: около десяти килограммов мяса и костей — даже такому голодному, как я, не на один день хватит. Союзница у меня вряд ли страдает чрезмерным аппетитом, так что придется излишек засолить, а то ведь лето и жара. Крысам до запасов добраться не позволю, потому что знаю простой способ. Всего-то и надо прикопать припасы на дне ручья, завернув в освобожденную от игл кожу. Заодно в прохладе и сохранится лучше.
По пути назад заглянули к притоку большого ручья. Здесь, по берегам, накопали топинамбура. Чтобы не одним мясом давиться.
По возвращении я потряс союзницу новым свершением. С помощью пары деревяшек, примитивного лука, пучков сухой травы и мха добыл огонь. Терпения, правда, много израсходовал, но результат того стоил. Я, конечно, не гурман такой уж, но питаться сырым мясом, тем более существа, похожего на результат тайной связи бобра с ежом… Нет уж.
Вечером, приглядывая за приготовлением мяса на прутиках, я наконец услышал озвученный вопрос, мучивший меня уже давненько:
— И что мы дальше делать будем?
— Брюхо набили — можно и поспать.
— Это понятно. Я о дальнейших перспективах.
— Надо ждать, когда нас найдут.
— А нас будут искать?
— Тебя — вряд ли, невелико сокровище, а вот я — человек многим нужный. Адмирал как-никак. Если мои подчиненные не сглупят, то большую часть кораблей отправят на север, а здесь оставят один-два и станут искать меня восточнее.
— Море большое, вряд ли найдут.
— Должны найти. У них мой попугай.
— Твой — что?.. О чем ты вообще, Дан?!
— Птица у них моя. Попугай. Местный попугай. С ним не так все просто. Есть у него одна странная особенность: находить своего хозяина, где бы он ни был.
— Как собака?
— Собаке до него ой как далеко. Было дело, привел он ко мне помощь. Им пришлось два или три дня добираться, причем не по моим следам, а напрямую. Разве собака так сможет?
— Вряд ли. А ты уверен, что на море его чутье работает так же хорошо?
Вопрос поставил меня в тупик. Уверен ли я? Тогда, при нашей первой встрече, он ведь нашел меня именно в море. Не верю, что просто так летел мимо и увидел диверсанта из другого мира, плывущего, придерживаясь за бревно. Загадочный птиц не просто так оказался в том месте.
— Скорее всего, да. Он один раз уже нашел меня в море.
— Просто будем сидеть на берегу и ждать?
— У тебя есть лучше предложение?
— Нет. Просто этот остров мне давно уже надоел.
— Я тебя понимаю, но билета на белоснежный лайнер предложить не могу.
— А твои люди не удивятся мне? И как вообще отнесутся?
— А никак. Скажем им правду. То есть почти правду. Что ты с корабля, на котором перевозили невольников. Птиц тебя обнюхает, он погань чует, после чего в твою сторону никто даже коситься не будет.
— И какое у меня будет положение?
— Так как по известным причинам руки и сердца я тебе предложить не могу, то графиней тебе не стать. Уж извини. В остальном не знаю. Женщины тут существа с кое-какими правами, забитыми жизнью их не назвать, но и слишком многого им не позволяют. Да не переживай ты о разной ерунде, нам для начала выбраться отсюда надо.
— И в чем проблема? Ты же сказал, что надо просто дождаться попугая.
— Да. Сказал. Хотя пять дней почти прошло, как за бортом оказался, а попугая до сих пор нет.
— Думаешь, не чует тебя?
— Да все что угодно можно думать. Делом завтра займемся.
— Каким?
— Тот корабль на рифах еще не разбило в щепки?
— Не должно. Он высоко засел, волны не достают.
— Странное здесь море. Куда ни плюнь, разбитые корабли или мои земляки. Завтра надо до него добраться и посмотреть, чего там хорошего имеется. Топор на нем видела?
— Вроде там. У меня в первые дни сумбур в голове был. Ни в чем не уверена.
— Понимаю, сам таким был.
— А чего ты так на топоре зациклился?
— Если помощь не придет, нам останется самим себе билеты выписывать. Сделаем плот — и тю-тю отсюда.
— Плотом не получится управлять.
— Получится. У тебя пара отрезов ткани, нитки и иглы есть. Сделаем парус. Не повезет с ветром — тоже не трагедия. Течение унесет нас на восток, к проливам, там легко сможем на материк высадиться. На северных берегах народ свой живет, а не какие-то демы. Не должны пропасть. До Межгорья добраться будет не так просто, но ничего невозможного в этом нет.
— На словах у тебя все легко получается…
— Надеюсь, что попугай не подведет. Мне не улыбается опять плыть непонятно куда непонятно на чем. Но и торчать здесь смысла нет. Если мои не заявятся, то никто не заявится. Эти места моряки десятой дорогой обходят.
— А следы на северном берегу?
— Да занесло кого-то бурей, вот и пришлось высаживаться за водой. Тем более что корабль был поврежден.
— Почему ты так решил?
— Ты говорила, что там пни остались. Зачем моряку деревья валить? Только хижину на берегу строить или корабль чинить, дров можно проще насобирать. Про хижину ты ничего не говорила, вот и остается только ремонт. Но на северный берег все же сходить надо. Следы посмотрю и те развалины.
— Мясо подгорать начало.
— Ничего. Пусть лучше пережарится, чем недожарится. Я, конечно, дикобразов нахваливал на все лады, да и учили меня есть что попало, но мало ли… Лучше перестраховаться.

Глава 8
СОКРОВИЩА ЗАТОНУВШИХ КОРАБЛЕЙ

Я почти не сомневался, что Зеленый вот-вот захлопает крыльями над головой и гнусным голосом кабацкого пропойцы изречет очередную пошлость. Но в том-то и дело, что «почти». По всему выходило, что остров этот непростой, как и весь район. Ведь уже шестой день пошел, как я за бортом оказался, а зная скорость галеры, нетрудно подсчитать, что они уже раза три должны успеть меня разыскать. Воды здесь, конечно, опасные из-за обилия рифов и сильных течений, но Саед, при всех своих суицидальных наклонностях, утонуть если и согласится, то непременно в кровавом бою, получив не один десяток ран и уйдя на дно под тяжестью иссеченных мечами доспехов. Капитан он неплохой — это даже бакайцы признавали (хотя и скрипя зубами). Да и матийцы кому попало вряд ли доверят один из своих последних военных кораблей.
Тем не менее ни Саеда, ни попугая не наблюдается…
Или с ними что-то случилось, или нюх птица в этих местах работает не так хорошо, как хотелось бы. Ждать от моря погоды в такой ситуации — не самый лучший выход. Но и сломя голову срываться с острова тоже будет глупо. Здесь я вряд ли пропаду, а вот в море всякое может случиться.
В итоге выбрал компромиссный вариант: неспешно готовиться отплыть своими силами. Нью, пришибленная переносом, сменой пола и месяцем робинзонады, соглашалась со всеми моими предложениями, даже не пытаясь проявлять инициативу. Со временем, возможно, у нас дойдет до споров, но пока что никто даже словом не противился моим замыслам.
Для начала я хотел восстановить плот, на котором Нью добралась до острова, и поэтому с утра попросил мне его показать. Увы, в этом вопросе меня поджидал жестокий облом. Плавательное средство плохо пережило столкновение с рифами. Точнее, вообще не пережило. Вытащить на сушу удалось лишь часть вещей и обломков. По сути, ничего, кроме бочки и сундука, не уцелело. Пара досок не в счет.
На мой вопрос, где все остальное, Нью сообщила, что обломки унесло сильными волнами. Возможности вытащить разбегающееся добро не было, она с трудом спасла лишь самый ценный груз. Кое-какие мелочи потом нашла на берегу.
Из бочки, бочонка, сундука и пары досок соорудить морской плот вряд ли получится — уж это и кретин поймет. Также я представлял, что, не имея ни топора, ни пилы, будет очень непросто заниматься лесозаготовками. Можно, конечно, часами колупать деревья тупым кинжалом или пережигать их, обкладывая сушняком, но эти варианты меня не вдохновляли.
И еще запало в голову, что не так далеко, на рифах, лежит разбитый корабль. Как минимум — источник пиломатериалов, как максимум — можно разжиться инструментами, и не только ими.
Расспросив Нью, узнал, что добраться до обломков не так просто. Мешает все то же течение: двигаться придется ему навстречу. Лучший вариант — дождаться попутного ветра, тогда оно меньше будет мешать.
Но ждать мне не хотелось. Если этот коллега в хрупком девичьем теле сумел туда добраться, то я обязан повторить его свершение, пусть даже обстоятельства будут хуже не придумаешь.
На дело пошел один. Ветер далек от попутного, Нью может попросту выдохнуться на полпути, а лишние проблемы мне ни к чему. Оставил ей оба ножа, кинжал и ценные указания. Пусть пока занимается заготовкой бамбука, он обязательно пригодится при строительстве плота. И вообще нечего ей без дела сидеть.

Раньше мне моря нравились. Я человек сухопутный, и все воспоминания, в которых фигурировали эти огромные водоемы, ассоциировались с чем-нибудь приятным. Бодрящая вода, смывающая потную усталость от летней жары; новые места, интересные и красивые; ничегонеделание, заключающееся в валянии на шезлонге, совмещенное с загоранием и разглядыванием симпатичных девчонок, одетых чуть приличнее Евы.
Эх, времена были…
А теперь начал море ненавидеть. Ассоциировалось оно у меня только с тяжелой работой, голодом и жаждой. Вот и сейчас пахал как вол, пытаясь добраться до полосы камней, меж которых пенились разбивающиеся волны. Махал руками и ногами энергично, но складывалось впечатление, что застыл на одном месте.
Удвоил усилия, работая на износ. Зато камни начали заметно приближаться. Интересно, хватит меня на то, чтобы добраться до них? Или лучше сдаться, плюнув на все, пока не отнялись руки и ноги? Встречное течение поможет вернуться.
Сдаваться не стал. Иногда я бываю очень упрямым. Особенно если вспомнить о Нью. Мой статус в ее глазах сильно упадет. Я ведь с таким уверенным видом вещал, что боковой ветер мне нипочем и сильное течение — ерунда. Каково будет после такого возвращаться с пустыми руками? Пока что весы лидерства в нашей непростой паре склоняются в мою сторону, но все можно легко испортить, если покажешь себя несостоятельным балаболом.
Вроде с того проклятого шторма море давно должно успокоиться, ведь сильный ветер налетал лишь один раз, вчера, с грозой. Но почему-то здесь, возле камней, волны вели себя как бешеные собаки при виде кошки. Попытка передохнуть, подержавшись за первый встреченный валун, была грубо пресечена. Меня попросту оторвало и понесло совсем не туда, куда хотелось бы. Пришлось на остатках сил вновь начать трепыхаться, сражаясь с упрямой стихией.
О следующий камень меня стукнуло все теми же «любезными» волнами. К счастью, я ждал от них подлянки и успел приготовиться к столкновению. Но все равно приятного было мало. В общем, пока выбрался на относительно спокойное место, заработал несколько ссадин и синяков.
Как оказалось, выбрался совершенно напрасно, потому что никаких следов разбитого корабля здесь не наблюдалось. Хотя Нью уверенно показывала пальцем именно сюда, и чуть ли не клялась, что именно здесь, занесенный приливом на недосягаемую для нынешних волн высоту, покоится потрепанный корпус пузатого купеческого парусника. Я не поленился ее расспросить о деталях, потому почти не сомневался в определении судна.
Купеческие посудины здесь строили пузатыми и высокими. Пусть даже жизнь и скалы его потрепали, остатки должны бросаться в глаза. Не без труда вскарабкался на скользкий камень и начал обозревать окрестности. Среди рифов заметил лишь пену, да вдали, на полпути к берегу, резвилась стайка дельфинов.
И где же корабль?
В западном направлении рифы высоко выдавались из воды, в одном месте чуть ли не остров образовывая. Настоящая скальная стена нескольких метров высотой, сложенная отдельными каменными столбами, выдающимися из моря. Там, среди них и над ними, виднелось что-то подозрительное. Возможно, тот самый корпус корабля. И пусть Нью говорила, что он гораздо ближе, веры ей нет. Не в том смысле, что врет много (хотя врет, без сомнения, много), а потому что, по-моему, до сих пор в себя не пришла после переноса. Слишком долго оставалась одна-одинешенька, запертая в незримых стенах необитаемого острова. Вроде с виду нормальная, но, если присмотреться, заметно, что нездоровые чертики в глазах пляшут. У меня вот адаптация прошла куда легче. Человек ведь существо социальное, в толпе ему гораздо проще.
Будем считать, что искомый корабль за теми скалами. Это примерно километр. Можно почти весь путь пройти по камням. Где-то посуху, где-то по пояс и более в воде. Не имея обуви, я очень сильно пожалею, если выберу эту дорогу. Лучше уж морем, сражаясь с течением. Благо здесь хватает тверди, чтобы устраивать себе отдых, не выбиваясь из сил.
Невыносимо жаль, что мои ботинки забрала трижды проклятая вода.

Здешнее море, стиснутое рифами со всех сторон, оказалось куда более проклятым, чем привычное. Местное течение — это просто нечто. Даже течением назвать его язык не поворачивается, скорее перекат на горной реке. Давненько я подобного кошмара не видел. С того самого дня, когда в последний раз смывал унитаз. Здесь что-то подобное происходило, но в куда более грандиозных масштабах. Исполинский водоворот, стиснутый скалами. Меня то несло к цели, то разворачивало на сто восемьдесят градусов. То, что я издали принял за обычное бурление волн, оказалось чем-то иным. Рифы в этом виноваты или течение — не знаю. Но плыть было очень непросто.
Я человек упрямый и до цели все же добрался. Отдохнул немного, держась за камень, затем начал карабкаться на скалу. Надо глянуть, есть ли за ней корабль, и вообще неплохо было бы осмотреться по сторонам. Что-то мне это буйство моря на столь локальном участке не кажется естественным, а я от природы человек любознательный и всякое явление стараюсь исследовать подробнее.
Забравшись наверх, понял, что не зря обдирал ногти о шершавый камень. Здесь много чего открылось полезного и любопытного.
Первое, что бросилось в глаза, — это обломки. Причем сразу стало понятно, что принадлежат они как минимум двум кораблям. Один из них, возможно, тот самый, о котором рассказывала Нью. Точнее, часть его. Сохранилась лишь корма, от носа и средней части ничего не осталось. Страшно представить силу волн, сотворивших такое.
Второй корабль был до отвращения знакомой конструкции. Стандартная галера демов. Понятие «стандарт» у южных пиратов, конечно, растяжимо, но не узнать узкого корпуса, характерных обводов носа и трапециевидных отверстий под весла, располагающихся в шахматном порядке, было трудно.
Корабль демов сохранился лучше купца. Нос сильно поврежден, часть обшивки левого борта сорвана, на палубе топорщатся вздыбленные расщепленные доски, но большая часть судна уцелела. Волны раз за разом били в его днище, и пусть сейчас они невысокие, постепенно расшатывали поврежденную конструкцию. Один-два шторма — и от него ничего не останется. Купец, похоже, из-за них и дошел до столь плачевого состояния. Хотя Нью уверяла, что засел он высоко и ничто ему не грозит в ближайшее время, по факту выходило иначе.
Необычная ошибка для военного моряка. Спишем ее на шок новичка-засланца? А не слишком ли многое я списываю на этот шок?..
Два разбитых корабля в одном месте — это уже перебор. Но и помимо них имелись странности. Камни здесь окружали почти идеально круглую площадь размером с приличный стадион, и выглядело это так, будто Стонхендж увеличили в несколько раз и частично затопили. Не верилось, что природа поработала здесь как архитектор и бригада строителей, чувствовалась человеческая рука. Обломки судов покоились на краях, но было видно, что волны до сих пор стараются забросить их в центр комплекса. Но те застряли намертво и не поддавались.
Похожий круг я здесь уже встречал. Неподалеку от моего замка. На той самой горе, где стоит китайский танк. И еще там меня едва не прикончили.
Плохие воспоминания…
Но даже каменный цирк и чудом встретившиеся корабли удивили меня не так сильно, как поведение моря. Сверху было хорошо видно, что вело оно себя просто безобразно. Вокруг наполовину затопленного древнего сооружения пенилось шесть исполинских водоворотов, едва не касаясь друг друга светлыми, хорошо заметными краями. Из этих участков вырывались бурные струи, устремляясь или к центру языческого сооружения, или наружу. А дальше, куда ни глянь, воды были почти спокойными. Не штиль, конечно, но и волнения серьезного нет.
Попытавшись мысленно приподняться еще выше, я, собирая в голове предполагаемую картину, понял, на что она похожа. Будто шесть магнитов закрепили на кольце, после чего поднесли снизу к картонке, посыпанной железными опилками. Те причудливо выстроились вокруг силовых линий магнитного поля — вот что получилось.
Вода, правда, в отличие от железа, продолжала двигаться, но тем не менее в голове отложился именно этот образ.
Вот почему мне так трудно далась дорога сюда. С высоты уровня волн разглядеть картину не получалось, но это не мешало струям швырять меня куда им вздумается.
Что можно еще сказать? А ничего. Очередное странное явление и без того удивительного мира. Может, возле Мальрока происходит то же самое, просто вода холм не заливает, вот и не разглядеть. Аборигены ведь любят травить истории о странных облаках над капищем, о молниях, обожающих в него бить, о ветре, утихающем там только тогда, когда вокруг начинает бушевать буря, и прочем.
И, похоже, это явление притягивает к себе корабли. Или их обломки. Не просто так здесь сразу два судна оказались.
Как использовать древний феномен в своих целях, я не знал, зато прекрасно понимал, что можно сделать с кораблями. Доски, брус — хватит на десятки надежных плотов. Будь я хорошим плотником — сумел бы даже лодку соорудить, и не одну. Как провести добро к берегу через водовороты? Да очень просто: двигаясь в центр, держась как можно дальше от границ с другими водными воронками, где струи самые быстрые и далеки от попутных. Если удастся выдержать курс, то под конец меня, наоборот, толкать в спину станет, помогать, выталкивать прочь. Нью отсюда выбралась со своей бочкой и сундуком, значит, и я обязан вырваться.

В купеческом паруснике разжиться ценностями не получилось. Я лишь занозу в ладонь там заработал, неудачно ухватившись за расщепленную доску. Море не только сожрало нос и середину корпуса, оно еще и остатки беспощадно обгрызло. Волны беспрепятственно забирались в дыры, вымывая оттуда все не приколоченное гвоздями.
Здесь следует отметить, что местные корабелы расходовали металлы экономно, если не сказать больше. Даже там, где, на мой взгляд, без железных деталей обойтись было нельзя, они ухитрялись обходиться.
В общем, гвоздями на кораблях ничего не прибивали, так что волны вынесли все подчистую. Можно, пожалуй, выдрать доски и брусья, кое-где их так расшатало, что сделать это несложно голыми руками. Больше ничего взять не получится.
Оставалось надеяться, что галера демов порадует больше. Она ведь сохранилась куда лучше.
Предчувствие меня не обмануло. Еще на подходе я наткнулся на то, что раньше принимал за скопление камней. Ошибся — это оказались остатки еще одного корабля. Остатки жалкие, лишь киль уцелел. Древесина, из которой его сделали, была тяжелее воды, да и засела на рифах крепко, так что даже в высокий прилив он вырваться не смог.
Тут уж последние сомнения испарились. И впрямь дивное местечко, раз свою могилу здесь нашли целых три корабля.
Кстати, а куда подевались моряки? Неужели им не везло настолько, что гибли все? Или в этот цирк течение доставляло уже брошенные корпуса? Хотя кто станет бросать целое судно?
Подплыв к галере, я понял, что как минимум часть команды осталась на корабле. Запаха разложения ни с чем не перепутаешь, да и навязчивость его такова, что чуешь очень издалека. Странно, что только сейчас заметил. Ветер вроде на меня должен был его относить. Или смрад тоже крутит в воздушных водоворотах?
Добравшись до пробоины в левом борту, ухватился за оголенное ребро шпангоута, заглянул внутрь. Солнце, поднявшись высоко, давало неплохое освещение сквозь бреши в палубном настиле. Я рассмотрел ряды лавок гребцов, сложенные весла, полузатопленную кормовую часть.
И еще заметил гребцов. Бедняги так и остались в цепях. Не факт, что убила их вода. Очень может быть, что причиной смерти стало как раз ее отсутствие. В борьбе с крепкими оковами они растратили последние силы, после чего долго и мучительно умирали.
Когда это произошло? Я не патологоанатом, но на трупы насмотрелся, так что примерно мог предположить. Еще неделю-другую назад эти ребята, возможно, были живы. Не припомню в ту пору сильных штормов. Хотя море большое, а мы тогда шли не так уж близко к этим местам. Может, шквал налетел, из тех, что и за десять километров не почувствуешь, хотя в эпицентре он натворит дел.
Бродить по трюму я не стал. Не из-за брезгливости — просто знал, что ничего ценного возле гребцов не держат. Это территория невольников, цепей, весел, балласта. Гораздо перспективнее полазить наверху.
Этим я и занялся. Вскарабкавшись на верхнюю палубу, тут же наткнулся на полезную в хозяйстве вещь: свернутый парус. Мачта, вытащенная из гнезда, тоже уцелела. Так поступают в непогоду или перед серьезным боем, что говорило в пользу предположения о шторме, ставшем причиной кораблекрушения. Волны сюда не доставали, но навощенная материя сухой оказалась лишь снаружи. Внутренние слои здорово отсырели, зеленая липкая плесень устроила там плантацию.
Ничего, доставлю на берег, там расстелем на солнышке — и станет как новенький. Потом из него можно будет соорудить приличную палатку как на суше, так и на плоту. Да и по прямому назначению использовать материю на грех, если покинем остров своими силами.
Самое перспективное для грабителей место располагалось на корме. Не доходя до нее, гребная палуба обрезалась глухой переборкой, скрывая за собой миниатюрный двухъярусный трюм с низкими потолками. Выше него, третьим этажом, располагались каюты капитана и старших офицеров. Правильнее будет обозвать их каморками. В гробу и то просторнее, чем там.
Хоть запах мертвечины преследовал меня и здесь, я не нашел ни одного трупа. За борт хозяев судна смыло или покинули его сами — не знаю. Но ни одного не осталось.
Скорее все же самостоятельно убрались: уж очень мало полезного оставили. В каютах даже медной монетки не завалялось. Хотя зачем мне деньги? Я искал инструменты, оружие, карты. Ничего. Лишь покрывшийся ржавчиной узкий кинжал в простых деревянных ножнах. В сундуке возле одного из топчанов нашел длинную шелковую рубаху. Ценная вещь, но без раздумий поменял бы ее сейчас на самые страшные и старые ботинки.
В трюме улов оказался куда богаче. Едва спустившись, чуть не наступил на плотницкий топор. Будто специально сюда положили, чтобы порадовать. Я и обрадовался, но одновременно насторожился. Судьба та еще затейница: одной рукой погладит, другой зачерпнет тяжелым чугунным ковшом содержимого уборной — и неожиданно выльет на голову.
А потом еще и стукнет тем же ковшом, потому что не просто так выбрала самый тяжелый…
Но никто не бросался на меня с сатанинским хохотом из глубин трюма. Там просматривались какие-то подозрительные штуки, но вели они себя смирно. При ближайшем рассмотрении оказались всего-навсего обычными бочками, выстроившимися вдоль стен. Несмотря на крушение, ни одна не упала, потому что их удерживали на месте хитроумные подобия сетей. Вытащить не мешают, а опрокинуться не дают.
Квашеная капуста, сухари, солонина да вонючая вода. В одной осталось немного вина, судя по запаху, далеко не элитного. Но это не помешало мне сделать приличный глоток, после чего решил, что этот трофей надо непременно забрать. Я не алкоголик, зато знаю, что в этом мире лучшего средства для обеззараживания воды нет. Если нам с Нью предстоит долгий путь на плоту, пригодится.
Поставив себе задачу утащить с галеры как можно больше полезных вещей, я прикинул фронт работ и выработал оптимальную стратегию их проведения. Первым делом, вспомнив рассказ Нью о ее приключениях, вылил подпорченную воду из бочек. Четыре пустые емкости с немалым трудом выволок наружу: они послужат основой для плота. Соединил их между собой при помощи досок и веревок, к полученному каркасу начал привязывать ценности: деревянные детали, бухты тросов, парус, бочки с провизией.
Потратив несколько часов, я превратил палубу корабля в подобие неубранного деревообрабатывающего цеха. Куда ни плюнь, щепки, обрубки забракованных досок и брусьев. А еще я стал обладателем неказистого громоздкого плота, болтавшегося у борта галеры. Теперь предстояло главное — надо довести его до берега. На первый взгляд безумная затея: ведь через водоворот даже на хорошей лодке непросто пройти. Но лишь на первый. Наблюдая сверху за причудами местных течений, я приметил местечко, где, если вклиниться меж двух струй и суметь удержаться там минуту-другую, тебя выбросит будто из пращи по направлению к острову. Ведь в стороне от водоворота плот подхватит старое доброе течение, а направлено оно на восток, то есть к острову прямиком. Доберусь с ветерком.
Так в итоге и получилось, хотя мозолей я заработал немало, гребя неказистым веслом, которое вырубил из доски. Нью дожидалась меня на берегу, синее пятно ее платья заметил издали. Она тоже не пропустила моего появления, забралась по колено в воду, крикнула издали:
— Ну что там? Нашел?
— Ага.
— Что?
— Немыслимой ценности сокровища. Трясусь от алчной радости. Ты даже не представляешь, как богаты здешние рифы. Целая куча бочек, причем не пустых. В одних вода, я ее вылил. В других солонина, я их даже трогать не стал, потому как с душком. Или ты такое любишь? Нет? Ну, значит, я правильно поступил. Еще капуста была квашеная, запашок от нее немногим лучше, чем от солонины, так что оставил там. Вино прихватил. Честно скажу — им только заборы красить, но получше напитков мне не оставили. И два бочонка сухарей, так что мы теперь с хлебом будем. Но самое главное — я нашел топор. Прямо не рифы, а пещера Али-Бабы.
— Я уже волноваться начала. Тебя долго не было.
— Нелегко пришлось. Как ты вообще из того водоворота выбраться смогла?
— Какого водоворота?
— Ну того, на рифах. Вода будто кипит, меня швыряло от камня к камню.
— Там спокойно было. Ну чуть-чуть волн, и все.
— Да? Очень странно…
— Так что за водоворот?
— Не знаю. Никогда такого не видел. Словами не описать. Давай подкрепимся, потом разберем плот.
— А зачем его разбирать?
— Потому что он не годится для дальних плаваний. Завтра начнем делать серьезный. Сегодня я уже ни на что не годен, да и вечер на носу.

Глава 9
ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ И МЕСТЬ ДИКОБРАЗОВ

Где-то очень глубоко в душе я человек, склонный к лени, поэтому с утра за работу браться не стал. Все равно ведь торопиться некуда. К тому же нашлась причина для отсрочки сооружения плота. Нью ведь рассказывала о руинах на севере острова и следах посещения его кораблями, так почему бы не сходить туда прямо сейчас? Обязательно надо осмотреть. Для общего развития полезно, да и ценные предметы могут обнаружиться.
Вот и отправились туда после завтрака. Дорога оказалась недлинной. А с чего ей быть длинной на острове километров пяти шириной? И часа не прошло, как мы, выбравшись из полосы кустарников, остановились, и Нью указала вперед:
— Вот.
Могла бы и не говорить, ведь я не слепой. Правда, ожидал увидеть нечто другое: круг из камней, аналогичных тем, что возле Мальрока и тут, у западного берега. По слухам, которые не было времени проверять, далеко не уникальные сооружения. Как минимум два имеются в дремучих лесах юга Межгорья — это из тех, что на моих землях. А дальше их и вовсе не счесть.
Язычники почему-то любили стаскивать в кучу исполинские камни. Не только здесь, но и на Земле.
Ничего похожего на Стонхендж здесь не наблюдалось. Нет, камни как раз были: маленькие, большие и огромные. Но никакого подобия круга. Такое впечатление, что когда-то здесь стояла исполинская статуя вроде земного Колосса Родосского. Время, стихия или руки вандалов потрудились над ней безжалостно. Сохранился лишь постамент, габаритами с двухэтажный дом на два подъезда, и россыпь обломков вокруг. Если присмотреться в сторону моря, можно было заметить прямоугольные контуры затянутых дерном фундаментов домов, под ногами встречались обломки керамики.
Нью указала в сторону остатков домов:
— Там до самого моря тянутся развалины. И дальше, по-моему, под воду уходят. Ничего целого не осталось, одни обломки. Наверное, очень древнее место.
— Может, и так, а может, кто-то хорошо постарался. История этого мира покрыта мраком, но есть у меня гипотеза, что нынешние аборигены — это пришельцы с Земли. Тех, кто жил здесь до них, они называют язычниками, а свое появление на этой планете — Исходом. Подозреваю, вырезали туземцев под корень: уж очень много грехов на них валят, ни одного хорошего слова не слышал. Остатки древних поселений и культовых сооружений считаются нехорошими местами, где богобоязненному человеку не место. Правда, это не мешает охотникам за киртом там копаться.
— Охотники? Кирт?
— Своего рода черные археологи. На себя работают, а не для музеев. Да и откуда здесь музеи? А кирт — это древние вещи. Иногда просто красивые безделушки, а иногда очень странные штуковины. И полезные. Есть у меня одна, осталась на корабле. С виду шест в рост человека, но нажми на что-то вроде кнопки — и выскакивает лезвие, превращая его в подобие алебарды.
— И чего же тут странного?
— Лезвие шире шеста, в нем ему не хватит места. Как оно там помещается — это ведь невозможно. К тому же металл необычно выглядит, похож на полированное серебро, и ничем не царапается.
— Даже алмазом?
— Алмазом не пробовал, не попадались мне они, но рубин не берет, а он тоже очень твердый. Я называю это оружие Штучка. Ею можно рубить стальные полосы, и на лезвии даже крошечной царапинки не остается. Она меня не раз выручала.
— Местные язычники делали такое оружие?!
— Сомневаюсь. Умей они это, предки нынешних аборигенов ни за что бы с ними не справились. Очень вероятно — это поделки куда более древней цивилизации.
— И куда подевалась эта цивилизация?
— Спроси что-нибудь полегче. Да мало ли… Тот же ядерный конфликт, тотальный, с последующим одичанием. Предполагать можно всякое. О том, что было здесь до язычников, информации нет. Да и про язычников ее мало. Разве можно верить россказням, что они могли делать кирт вроде Штучки, применяя ремесленную магию? Таким гениям ничего бы не стоило перебить пришельцев с их примитивными мечами и копьями.
— А зачем развитой цивилизации высокотехнологичное оружие, остающееся, по сути, холодным? Какой смысл, если армию солдат с ним можно передавить одним броневиком?
— Может, для парадных целей или чего-то вроде этого. Почем мне знать? Кстати, следов раскопок я не вижу. А это необычно. Обычно в древних местах трудно шаг сделать, чтобы не угодить в яму. Копают и охотники, и рейдеры, и просто местные жители, подрабатывающие время от времени. Местных жителей, допустим, здесь нет, охотники об этом поселении могут не знать, но почему на острове посреди поганейшего из морей нет погани… Прости, ты не знаешь. Рейдеры — это специализированные группы нечисти. Как правило, в этих группах не больше полдесятка тварей, и занимаются они как раз поисками кирта. Хотя не только. Попадаться им на пути в любом случае не стоит. Почему же они здесь не покопались…
— Может, это было давно и не осталось следов?
— Видела бы ты этих тварей… Есть среди них одна, вроде горнопроходческой машины шагающей. После нее следы и через тысячу лет заметны будут. Нет, Нью, — это совершенно нетронутое место. Если здесь был кирт, то никто его не унес.
— Предлагаешь заняться раскопками?
— Идея перспективная, вот только графу не с руки заниматься черной работой, а подданных поблизости нет. Лопаты тоже нет, как и кирки, а почва твердая, камней в ней больше, чем перегноя. Лучше уж вернуться в Мальрок и перекопать холм с капищем, что рядом с замком, — это куда перспективнее. Его местные побаивались, так что забирали лишь то, что сверху лежит. Кстати, тоже интересно. После непогоды там не только танки появлялись, но и другие предметы, относящиеся к кирту. Может, их тоже с Земли приносило?
— А ты их разве не видел?
— Нет. Появляются они нечасто и сразу оседают в сундуках богатых феодалов или церковников. Перед тем как я здесь оказался, в Межгорье случился конфликт, связанный с поганью. В итоге край разорили подчистую, жителей всего ничего осталось. А сундуков богатеев не осталось вовсе. Солдаты — народ жадноватый.
— Жаль. Было бы интересно взглянуть.
— Ну, у нас еще будет возможность. Главное — добраться до Мальрока, а там сиди себе и жди грозовой ночи, или теми же раскопками займемся. Никак руки не доходят. Точнее, нехватка рабочих рук. У меня ведь после визита армии почти не осталось населения. Как, по-твоему, — я кивнул в сторону «постамента». — Что это было?
— Похоже на остатки статуи.
— Я тоже так подумал.
— Огромная была статуя. Дальше пойдем?
— Еще развалины есть?
— Нет, мне не попадались. Но ты ведь хотел на следы посмотреть, что на берегу.
— Ну да. Пошли глянем.

Смотреть оказалось нечего, на руинах было куда интереснее. Ну чего может быть зрелищного в старых кострищах и пеньках? Понять, как давно здесь последний раз причаливали корабли, я не смог. Понятно, что не вчера и даже не месяц назад, но сколько именно — загадка. Неизвестные моряки не оставили здесь богатого материала для следопыта.
К тому же следопыт я аховый. Опытный бы наверняка по одному взгляду на черный шрам земли, оставленный огнем, с точностью до дня определил: когда это случилось, сколько человек при этом присутствовало и каков их род занятий. Я лишь предположил, что народу было немного, раз им одного костра хватило. Или даже ночью жара стояла, и пламя требовалось лишь для приготовления пищи.
По пням и того меньше можно было сказать. Кто-то срубил полдюжины деревьев, не оставив от них даже веток. Хотя на краю прогалины виднелась подозрительная россыпь трухлявых жердей. Возможно, здесь стояли шалаши или навесы, на которые и пошли отходы лесозаготовок.
Пока я старательно делал вид, что читаю невидимую книгу среди пней и кострищ, Нью, которой это быстро наскучило, бродила по берегу, где нашла здоровенную завитую ракушку. Обрадовалась ей, как дурак гармошке.
— Дан, а если внизу сделать дырку и дунуть, то звук получится классный?
— Вряд ли. Хотя кому-то и свиное хрюканье в радость.
— Жаль. Красивая ракушка. Первый раз такую здесь вижу. Куда еще пойдем?
— Назад.
— Плот будем строить?
— Ну не сидеть же без дела.
— Думаешь, помощь не придет?
— Я уже неделю как за бортом оказался. Сколько еще ждать? Начнем неспешно плот делать, может, и появится кто. А не появится — так сами доберемся. Насолим мяса дикобразов, накопаем топинамбура, сухарей много, главное — не дать до них крысам добраться, емкостей под воду хватает. От голода и жажды не помрем, сильные штормы в это время года нечасто случаются. Дней десять — пятнадцать — и море нас дотащит до проливов даже без паруса. Течение здесь просто зверское.
— Что-то ты не очень радостно это говоришь.
— А чему радоваться? Морские прогулки меня уже достали…

Остров не напоминал тропического рая: все же не та климатическая зона, — но мозг, наверное, все равно воспринимал его как мирный курорт, ничем другим не могу объяснить своей беспечности. Ладно Нью — ей, не знакомой с местными реалиями, простительно, но я ведь знал куда попал и просто обязан был держаться настороже двадцать пять часов в сутки.
Но вместо этого шагал по тропе вдоль ручья походкой праздношатающегося разини, следом семенила Нью, так сильно увлеченная разглядыванием найденной исполинской ракушки, что даже расспросы свои прекратила. Со стороны мы, наверное, выглядели парочкой тех еще болванов.
Впрочем, зачем приукрашивать действительность? Мы не выглядели болванами: мы были ими.
До лагеря оставалось не больше сотни шагов. Стена сочной растительности, сдавливающая тропку с двух сторон, здесь начала расступаться и редеть. Чуть дальше — и почти на нет сойдет. Но, к сожалению, именно в этом месте обзор был отвратителен, и появление впереди человека стало внезапным событием.
Здоровый полноватый мужик с обрюзгшим лицом, главным украшением которого являлся ярко-красный нос. Зеленый при виде таких типов обычно оживлялся, чуя коллег по пристрастию не хуже, чем погань. Морские ботинки выдавали в незнакомце человека, скорее всего живущего морем, а кожаная кираса, шлем и сабля на поясе наводили на подозрение, что занимается он не рыбным промыслом, а чем-то более нечестным, будь то торговля или пиратство (и те и те грабят, просто методы чуть отличаются, к тому же грань между этими профессиями неуловимо тонка: и тем и другим в открытом море лучше не попадаться).
Первая моя мысль была оптимистичной: «Наконец-то помощь пришла!» А что еще можно подумать в такой ситуации? Нью здесь месяц проторчала, ни души не увидев, а я только появился — и сразу гости пожаловали. Разве можно поверить в случайное совпадение? И то, что моряк незнаком, еще ничего не значит. После нашего лихого набега на южное побережье мы прихватили не одну тысячу народа. Некоторых я ни разу увидеть не успел, а значительную часть остальных созерцал не настолько долго, чтобы хорошо запомнить.
Однако, вместо того чтобы обрадоваться находке адмирала, незнакомец нехорошо осклабился и заорал:
— Я их нашел! Их двое! Парень и девка! Сюда! Быстрее!
Дальше все происходило очень быстро. За спиной моряка показались еще трое вооруженных мужчин. У всех одинаково алчные взгляды, и ни одного из них я не мог вспомнить. А это уже перебор: на память не сильно жалуюсь, хоть кого-то из них должен был увидеть раньше. К тому же никто из них не походил на освобожденного раба-ремесленника, коих в эскадре было больше всего, и уж один-другой по статистике просто обязаны были затесаться в эту группу.
Да и не похожи они на работяг, мягко говоря. Вряд ли в биографии этих типов найдется период продолжительностью хотя бы в пятнадцать секунд, при котором они жили честным трудом, — по рожам понятно.
Четверка незнакомцев направилась к нам. Один при этом держал наготове копье, двое угрожающе взялись за топоры, последний потянул из ножен саблю и прогудел:
— Стоять где стоите, голубки, и мы вам не сделаем больно.
Я почему-то не поверил:
— Беги, Нью! Беги! Встретимся у родника, где я надпись оставил!
Глупо надеяться, что с практически голыми руками получится всерьез озадачить четверку вооруженных громил, но хоть на несколько секунд задержать можно попробовать. А там и сам рвану вслед за Нью.
Ну как можно быть таким идиотом?! У меня ведь теперь есть неплохой топор, зачем было оставлять его в лагере?!
Взяв острогу на изготовку, как можно строже произнес в лицо приближающимся противникам:
— Не подходите!
— А то что? — насмешливо уточнил владелец сабли.
— Как минимум одного достану. Может быть, даже тебя.
— Этой зубочисткой? И что ты ею сделаешь? Неужто убьешь?
— Убить — вряд ли. Но ты уверен, что хочешь до конца жизни носить черную повязку на том месте, где когда-то был глаз?
Все эти разговоры противники вели с понятной целью: отвлечь меня, окружить и скрутить. Живьем хотят взять. Зачем? А за тем, что человек в этом непростом море — самый популярный товар. Именно ради него на северные берега ходят пиратские оты и юркие кораблики контрабандистов.
А тут и ходить никуда не надо: вот он я, бегом хватайте. Молод, не калека: ценная вещь, дорогой товар, портить его нежелательно. Эти ребята знают что делают — не первый раз этим занимаются. Специализированные бойцы от — людоловы? Не похожи. С теми я сталкивался и хорошо помню, что экипировка у них куда круче, чем у этих бродяг. Тогда кто? Случайные купцы, коих непогода или ошибка штурмана завела в гибельные воды? Очень может быть. Тогда проще уцелеть. Бойцов у них много не бывает, достаточно показать, что с тобой шутки плохи, и они, скорее всего, не станут прочесывать остров.
Да и сил у них для серьезного прочесывания, должно быть, маловато.
Всеми возможными предварительными движениями, свойственными неопытным в драке людям, продемонстрировав, что собираюсь совершить неуклюжий выпад в сторону «говоруна», я в последний миг шагнул влево и от души лягнул в бедро слишком увлекшегося обходом противника. Если знать, куда бить, боль получается если не адской, то близкой к этому. К тому же происходит мышечный спазм.
Куда бить, я знал. Жаль, пятки босые — тяжелым башмаком такое проделывать куда удобнее. Но и без них неплохо получилось: верзила с криком завалился на подогнувшуюся ногу. Продолжая движение в его сторону, я двинул его еще раз, уже в голову. Целил в висок, но удар вышел смазанным и чуть в стороне. Но все равно здорово приложил: лязгнули зубы, крик застрял в глотке, противник вырубился.
Не надо думать, что оставшаяся троица наблюдала за избиением соратника, пожевывая поп-корн. Все как один рванули на меня, резко смыкая полукруг. Наверное, думали, что я сильно занят их товарищем и отвлекаться не стану. Зря думали — я отвлекся.
Раз уж начал дело с ложного выпада в лицо, так почему бы не закончить начатого?
Местные школы единоборств в бою против множества противников признают лишь две тактики: глухую оборону с применением щитов, доспехов и объектов ландшафта, прикрывающих спины, — или безоглядное бегство. Активных атакующих действий боец, оказавшийся в одиночестве, вести не должен. Их от него никто не ждет.
Я во многом согласен с местной тактикой. Она и от земной не отличается, честно говоря. Но не нужно следовать догмам, если это вредит делу. К тому же я обещал кое-кого оставить без глаза, а в голове моей висят многократно отработанные на тренировках навыки одного непростого азиатского мужичка, в один прекрасный день с помощью простых вил отбившегося от отряда солдат.
Он не защищался, стоя спиной к стене сарая. Он непрерывно двигался и так же непрерывно атаковал, заставляя защищаться противников. И орал при этом так, что у слабонервного зрителя мог случиться кишечный конфуз.
А уж солдатам каково было…
И я заорал. Ох как заорал…
Говорун хоть и дернулся от неожиданно агрессивного рева загнанной жертвы, замедленной реакцией не страдал. Вряд ли ожидал от меня столь неожиданной смены вектора атаки, но успел отшатнуться назад и дернуть головой в сторону. И выверенный выпад, результатом которого должно было стать появление нового кандидата в общество одноглазых, не сработал. Деревянное острие взрезало ему лоб над бровью.
Голова — это такое место, где даже пустячная ранка может вызвать фонтан крови. Вот и этот попятился назад с залитым лицом, ругаясь как почетный боцман торгового флота.
Оставшиеся двое отреагировали на это по-разному. Тот, который с топором, почему-то попятился назад, второй попытался двинуть мне в живот копьем, причем тупым концом. Все еще пытался сохранить добычу в целости и сохранности.
Я окончательно уверился, что это не бойцы заблудившейся оты. Не хочу говорить про демов ничего хорошего, но те бойцы серьезные, и заставить их растеряться при виде вопящего ловкача с деревяшкой — дело бесперспективное. Легко увернувшись от копья, я уж было собрался атаковать его владельца, чтобы достать топорщика и дальше одного за другим искалечить всех до единого моряков, явившихся на мой остров с агрессивными намерениями… Но в этот миг где-то позади отчаянно завизжала девушка.
Кроме Нью, я здесь девушек не встречал, к тому же подозрительный шум за спиной мне не понравился. Боец силен, когда в тылу у него тишь да благодать, а не женские крики. Разворачиваясь, я одновременно начал рвать дистанцию, чтобы разозлившийся копейщик не смог меня достать при отступлении. Еще чуть — и смог бы увидеть, что творится позади, но не повезло.
В бою нет времени смотреть под ноги. А это плохо, если у тебя нет обуви.
Голая ступня со всей дури опустилась на что-то очень тонкое, твердое и острое. Некстати подвернувшееся, это нечто пронзило ногу, должно быть, насквозь. Боль, ошеломляющая и неожиданная, привела к тому, что я оступился, припал на колено. Тут же вскочил, из-за чего заработал очередную порцию страданий в поврежденной конечности: ведь чужеродный предмет так и продолжал в ней торчать.
И еще кое-что произошло. Нехорошее. Копейщик наконец дождался мига триумфа. Бил тупым концом, но, сволочь, попал в голову, а не в живот. Я средь бела дня увидел россыпь звезд в небесах и даже в кустах, причем все они не стояли на месте, а устроили несколько сложных хороводов.
Сражаясь со ставшим непослушным телом, я перекатился с боку на бок, плохо соображая, в какую сторону сейчас двигаюсь. В какой-то момент увидел свою многострадальную ступню, насквозь пронзенную хищно изогнувшейся колючкой дикобраза.
Все же отомстили за съеденного собрата… гады колючие.
А затем за россыпями танцующих звезд возник рисунок из плотно подогнанных друг к другу квадратиков.
И рисунок этот быстро приближался.
Г олове и впрямь неслабо досталось, потому что я лишь в последний миг понял, что меня накрывают сетью.
А потом ей досталось еще раз, и сознание, до сей поры балансирующее на тонкой грани, свалилось в беспросветную тьму.

Глава 10
ВРЕМЯ РАЗГОВОРОВ

— Угроза для ценного тела. Опасная ситуация. Незначительное повреждение опорно-двигательного аппарата. Незначительные повреждения поверхности тела. Нежелательные сотрясения электроактивного геля, осуществляющего оперативное руководство ценным телом.
— Первый раз мой мозг так страшно обозвали… Я так понимаю, мои дела сейчас не так уж плохи? Не сильно потрепан? Или что?
— Угроза для ценного тела. Опасная ситуация. Ценное тело может получить значительные повреждения. Анализ ситуации вариативен. Неблагоприятный прогноз. Ситуация требует немедленных изменений.
Когда нормальный человек теряет сознание, он спокойно лежит себе, ничего не чувствуя и не видя сновидений. Я тоже ничего не чувствую, да и сновидения не посещают, зато безликий голос, обитающий во тьме, тут же начинает разные гадости говорить, зачастую малопонятные.
Это не шизофрения. Это гораздо хуже. Оно поселилось во мне в тот миг, когда добрые аборигены, стараясь спасти мою жизнь, не поскупились потратить ценнейший предмет: черное сердце. Мерзко выглядящую начинку, извлеченную из одного очень неприятного создания. Орган сей полагается особым образом расчленить на сотни составляющих, используя каждую одноразово для лечения смертельных болезней и ран.
Моим друзьям не оставили времени для таких тонкостей. Я умирал на поле боя, в венах моих почти не осталось крови. Они не придумали ничего лучшего, чем использовать черное сердце целиком.
Я был спасен. Но вместе с чужеродным органом во мне поселился и некто, к нему привязанный. До сих пор не знаю, кто это. А может, что. Уж не человеческое сознание — это точно. Возможно, что-то вроде программы, управляющей имплантатом, с помощью которого контролируют захваченные или измененные тела. Ничего плохого она не делает, если не считать нескольких попыток завладеть моей тушкой. Да и те случались лишь поначалу. Теперь, похоже, это нечто затаилось во тьме и просто наблюдает.
Наблюдает за мной.
Очень вероятно, дожидается мига, когда я расслаблюсь или, скорее, расклеюсь. И тогда последует молниеносная атака, после которой я стану куклой с человеческим обличьем, модифицированным телом и разумом, глубоко чуждым всему человеческому.
Перерожденной тварью.
— Не в этот раз. Сегодня не обломится. Жди дальше.
— Некорректность. Отсутствие. Исчезновение связей. Непонимание смысла.
— А тебе и не надо ничего понимать. Скажи лучше — что делать? Тело ведь спасать надо. Может, что посоветуешь?
— Рекомендую смену координат на неугрожающие для ценного тела. Необходимость. Краткосрочная перспектива. Быстрые действия. Высокая скорость перемещения.
— Хороший совет. Особенно если учесть, что я, скорее всего, в плену.
— Смену координат надо произвести за короткое время. В данных координатах непрогнозируемая вероятность повреждения ценного тела. Имеется риск передачи тела для захвата. Высокий интерес занимающихся захватом к подобным телам. Уничтожение системы при захвате. Отсутствие возможности исследования после захвата.
— Ладно. Попробую прийти в себя и глянуть, что мне там угрожает. Ценному телу…

На первый взгляд, телу не угрожало ничто. На второй тоже. Как и на третий.
А что еще можно сказать, если, открыв глаза, обнаруживаешь себя во мраке кромешном. Я даже было решил, что в сознание так и не пришел, и чуть было опять не заговорил с незримым собеседником, обитающим во тьме. Но вовремя вспомнил, что там, за границей беспамятства, ничего не ощущается. А здесь некоторые органы чувств выдавали кое-какую информацию.
И что же за информация?
Во рту горько. Не та горечь, которая от жгучего перца. Другая, куда неприятнее. Будто ведро желчи выпил. И мутит соответственно.
А что нам подсказывают уши? Тихо и ритмично поскрипывает дерево, в том же ритме слышатся далекие всплески и звякает металл.
Большая часть тела лежит на чем-то твердом и холодном. Лишь голова избежала общей участи: приподнята, покоится на приятно-мягком и теплом. Непохоже на подушку. Скорее что-то живое. Но что? Непонятно.
Ладно, смотрим дальше.
Что говорят глаза? А ничего. Темно, как у негра в…
В общем, источников света не имеется.
Нос. Обоняние. Лучше бы оно отключилось вместе с глазами. Пахнет далеко не розами. Такое впечатление, что я нахожусь в деревенском сортире, давно не чищенном.
Попытался поколупать ногтем поверхность, на которой покоилась большая часть тела. Похоже на дерево. Прислушался к далеким звукам и начал приходить к выводу, что не столь уж они и далеки, как решил первоначально. Можно сказать, до них рукой подать, просто между мною и их источником располагается преграда, отчего шум кажется приглушенным расстоянием.
И еще вселенная покачивается со мною вместе. Это можно отнести на результат сильного удара по голове (причем неоднократного), но я не тороплюсь с поспешными выводами.
Покачивание, далекие всплески, скрип дерева, деревянная и ровная поверхность под телом. Ничего не напоминает?
Еще как напоминает. Такое впечатление, что вторую половину жизни я только тем и занимался, что жил среди этой обстановки.
Корабль. Гребное или парусно-гребное судно. Судя по звукам работы весел, на месте оно не стоит. Движется куда-то по относительно спокойному морю (не штормит, но и не штиль). Я нахожусь в трюме, отделенном перегородкой или перегородками от гребной палубы. Судя по тому, что тюфяка под спиной нет, посадили меня сюда люди, менее всего заботящиеся о комфорте своих гостей.
Это вряд ли друзья…
А что за создание, на котором покоится моя многострадальная голова? Готов поставить мешок золота против потертой медной монетки, что это товарищ по несчастью.
Или подруга…
— Нью?
— Дан?! Очнулся?!
— Не уверен. Здесь и правда так темно или я ослеп?
— Темно. Совсем ничего не видно.
— Хоть что-то утешает…
— Тебя это утешает?!
— Ну не ослеп ведь.
— Что это за люди?
— А ты разве их не разглядела?
— Что там было разглядывать?! Потные, вонючие… Скоты…
— Гм… Они тебя обидели?
— Если ты имеешь в виду то, о чем я подумала, то нет.
— А почему тогда ругаешься?
— А что мне, нахваливать их? К тому же мне устроили самый омерзительный в жизни гинекологический осмотр.
— Знаешь, как прокололся русский шпион в Париже?
— Что?! — удивленно отреагировала на неожиданный вопрос Нью.
— Вышел из общественного туалета и на улице начал застегивать ширинку. Вряд ли история правдива, но что-то в ней есть…
— К чему ты это говоришь?
— К тому, что прокалываются обычно на мелочах.
— Да о чем ты вообще?!
— Нью. Мы с тобой в одной лодке. Это в буквальном смысле: корабль — та же лодка. Может, начнешь немножко больше мне доверять?
— Дан, я тебя не понимаю.
— А ты попробуй. Все дело в том, что я сейчас в одной лодке непонятно с кем. С человеком, который врет абсолютно во всем. А нам ведь еще выбираться надо с этой самой лодки. Это непросто будет: ведь скажи ты, что завтра утром взойдет солнце, — возникнут сомнения. Я должен знать, чего можно ожидать от тебя. А я понятия не имею. Ты, блин, будто черный ящик в худшем значении этого слова. Разве сама еще не поняла, во что вляпалась? Все эти наши тайны здесь и гроша ломаного не стоят. Давай будем хоть немножко откровеннее.
— На задушевные беседы потянуло? Тебе больше нечем заняться сейчас?
— Ты права: нечем. Мы заперты в трюме. Ни я, ни ты не фокусники, чтобы отсюда испариться. Так почему бы не выяснить некоторые детали, раз хватает свободного времени? Глядишь, и поможет в чем-нибудь.
— Сомневаюсь…
— Ты думаешь, что если я вообще не буду тебе доверять — это пойдет на пользу нашим делам?
— Ну если ты так ставишь вопрос… Что именно хочешь узнать?
— Все.
— Как-то слишком уж общо…
— Если учесть, что я вообще о тебе ничего не знаю, то в самый раз.
— Но я ведь рассказывала…
— Более дурацких сказок я даже в раннем детстве не слышал.
— Хочешь сказать, что я настолько плохо вру?
— Да нет, как раз правдоподобно. Артистический талант. Но есть в тебе одна деталь, которая все россказни делает неправдоподобными. Даже хуже: смешными.
— Вот как? И что за деталь?
— Джон Лайонел Крюгер — морской офицер. Небось долго придумывала?
— Не дольше, чем ты своего Брюса Макклауда.
— Гм… Верно подмечено. Ну что же, будем считать, что пока счет ничейный: один-один. Но учти: я тебе подыгрываю.
— Так что за деталь?
— А то что ты никакой не Джон. И даже не морской офицер. И вообще не мужчина.
— Ну то, что я не мужчина, достаточно очевидно.
— Я не о том, кто ты сейчас. Я о том, кем ты была на Земле.
После очень долгой паузы Нью далеким от прежнего задиристого голосом, чуть испуганным и очень удивленным, тихо уточнила:
— И давно ты это понял?
— Да считай, с самого начала.
— Как?
— О! Да можно шесть тонн бумаги исписать, перечисляя твои проколы.
— Попробуй вкратце.
— Ну попробую. Итак: мы имеем морского офицера. Надежда и опора демократии. Эталон профессионализма. Тот, кому доверили важнейшую миссию: стать кем-то вроде астронавта, если не круче. И что мы видим? В своих странствиях он неоднократно натыкается на корабли аборигенов. И что коммандер Крюгер о них сообщает? «Я оказалась в какой-то каморке на большом корабле с веслами»; «Там был корабль, небольшой. Пузатый как бочка». Не слишком похоже на описания, сделанные профессионалом. Ладно, допустим, учился офицер плохо. Обычный двоечник. Простим невежество. Но что делает этот офицер, добравшись до трюмов разбившегося судна? Он напрочь игнорирует топор и прочие, даже двоечнику нужные предметы, зато прихватывает яркое тряпье, безделушки, иголки с нитками. И затем шьет себе платье. Кстати, очень даже симпатичное. И это без выкроек и швейной машинки. То есть можно заподозрить наличие опыта в этом деле. Какое-то очень странное для мужчины поведение и не менее странные навыки. Может, он необычной ориентации? Тогда ему полагается бурно радоваться происшедшей перемене и всячески скрывать свою былую сущность, чтобы не отпугивать нормально ориентированных партнеров. Но он почему-то не скрывает. Дальше, заговорив на языке аборигенов, ни разу не называет себя в мужском роде. Если в английском это несложно, то у туземцев закручено так, что не выпутаешься. Трудно следить за каждым словом, не оговориться. Но этого почему-то не происходит.
— Какой наблюдательный…
— Да ты во всем себя выдавала. Сотни, если не тысячи поступков. Как с той ракушкой, например: радовалась, будто дитя. И это суровый офицер, столп демократии? А уж завизжать, когда схватили некстати оказавшиеся позади нас аборигены… Даже для нетрадиционно ориентированного так плотно вжиться в образ — это нечто невероятное.
— А вдруг?
— А разве таких принимают в морской флот?
— Так толерантность ведь.
— Ужас… куда катится бедная Земля… Им даже гинекологические осмотры устраивают?
— Вряд ли.
— Ну да. Понимаю. Физиология не та. Но раз тебе сегодня устроили самый омерзительный в жизни, с грязными руками, похотливыми зрителями и скабрезным хохотом, то становится понятно, что были в твоей жизни и не такие омерзительные.
— Да уж… действительно прокол.
— Не прокол: множество проколов. Но, если честно, все они ничего не стоят против самого главного, в чем ты ну никак не могла скрывать своей истинной сущности.
— Да в чем же еще я прокололась, да еще так сильно?!
— По сути, ни в чем. Просто, знаешь ли, чуть ли не с первой секунды нашего знакомства я испытывал к тебе… Ну, скажем так, некие эмоции, или называй это чувствами. То, что испытываешь при виде особы противоположного пола, которая тебе симпатична. Учитывая то, что я закоренелый натурал и все толерантное мне глубоко чуждо, чувства мне несвойственные. Должно быть, есть в нас нечто, чего, как ни маскируй, все равно не спрячешь от наблюдательного человека. А я как раз наблюдательный. Коллекционировать твои проколы начал уже потом, выискивая подтверждения своей уверенности. Кстати, у тебя лицо не болит?
— Что?
— Ну после переноса какие-то неприятные ощущения не наблюдались? Не ныли мышцы лица, кости? У меня вот скулы давило первую пару недель и в висках тикало.
— Ну… На лбу кожу стягивало, и сильно болел подбородок. И нос побаливал. Но я думала, что это тело ударилось еще до меня, во время крушения.
— В зеркало на себя не смотрела? У тебя же было.
— И что?
— Тебе не показалось, что ты похожа на себя прежнюю?
— Ну да. Волосы не того цвета и глаза, а так очень похоже.
— Вот и подтверждение моей гипотезе… Я вот в зеркало не любовался, но в спокойную воду часто. Интересно ведь было, куда меня занесло. И заметил, что внешность вроде бы изменилась. В пользу той версии, которая была на Земле. А неприятные ощущения с лицом, да и не только лицом, прошли через две-три недели. Похоже, наши матрицы по мере возможностей подстраивают новые тела под старые варианты. Если так, то ты уже здесь месяц, и в твоем облике должно проявиться что-то мужиковатое. Но этого и близко нет. Ты стопроцентно женственна.
— Ну спасибо…
Над головой загрохотали шаги. Деревянные подошвы по дощатой палубе — убойная вещь: глухой услышит. Мы замолчали, ожидая, что будет дальше. Некто неизвестный постоял наверху и пошел дальше.
Шаги еще не затихли, когда я спросил:
— Зачем это было скрывать? Невелика тайна.
— Ну не знаю. Я тогда растерялась. Ты был первый, кого увидела здесь. Реакция, наверное, защитная. Ты мужчина, непонятный совсем, а я женщина, гораздо слабее тебя. Как-то случайно получилось. Специально не собиралась такое о себе говорить.
— За маньяка приняла? Психопата?
— Ну мало ли… Выходит, ты все это время знал, кто я? Тогда ты ведешь: два-один.
— Получается, что так. Но с другой стороны, не так: кто ты, я до сих пор понятия не имею. Пол — это ведь еще не все.
— Тогда два-два. Потому что я знаю, кто ты.
Я, конечно, такому заявлению должен был неслыханно удивиться. Но этого не произошло. Жаль, что темно: Нью, или как там ее, не видит моего прямо-таки сияющего от злорадного торжества лица. Но в голос свой попытался этих эмоций вместить не меньше килограмма:
— Коллега, в этом как раз ничего удивительного не вижу. Под словом «коллега» в данном случае подразумеваю работников одного проекта. Одной страны.
— С чего ты это решил?
— А с того, что с того самого мига, как пришел в себя, мы общаемся на родном нам языке. У тебя такой стресс, что даже не обратила внимания. То, что он для меня родной, — без сомнения. У тебя акцента тоже не заметно, разве что некоторые странности проскакивают, но это, думаю, результат неприспособленности речевого аппарата тела к чуждым созвучиям. Предположение, что в англоязычной державе к подобному проекту привлекли русскую, отброшу как малоправдоподобное. Все же секретность и всякое такое.
— А вдруг я делом доказала свою преданность этой державе?
— Доказательство делами подразумевает долгую карьеру, коей у тебя быть не может, потому как поведение выдает особу весьма юную. Сорокалетняя стерва-карьеристка не будет с радостными воплями носиться по пляжу с красивой ракушкой. Так что три-два.
— Так сразу и три-два? Это нечестно!
— Ну не все же время подыгрывать только тебе? Итак: ты хотела рассказать, кто я такой.
— Хотела?!
— Ну раз уж сказала «а», то должно следовать «б».
— С тобой трудно торговаться.
— Мне это уже говорили.
— Ты — Девятый.
— Ага. Признаюсь.
— Это был не вопрос, а утверждение. Самый успешный запуск за всю историю проекта. С твоим делом знакомят всех добровольцев. Это для того, чтобы в точности соблюдали программу, по которой тебя готовили.
— Вот как? Я там теперь вроде Гагарина?
— Не так громко, но знают тебя все. Я говорю о добровольцах.
— Это понятно. Как определили, что я был настолько успешен?
— Операторы вели тебя несколько часов. И потом, когда их группа тебя потеряла, одна несколько раз засекала контакт.
— Дай, угадаю: Одиннадцатая?
— Ага. Она. Откуда знаешь?
— Эту нимфоманку все знают.
— Я не о том. Откуда знаешь, что именно она тебя засекала уже потом?
— Догадался…
— Ну как знаешь…
— Не обижайся. Трудно объяснить. Я просто человек догадливый. Жаль, не всегда…
— Там, на Земле, трудно судить, что с тобой происходило, но был сделан вывод, что ты первые часы пребывал на одном месте или не совершал серьезных передвижений. Но потом покинул район. Поэтому связь становилась хуже и хуже, в итоге вообще пропала, даже у Одиннадцатой. Но все это время ты жил. Такого долгого периода еще ни разу не наблюдалось. Отсюда и внимание к твоему делу. Я видела фотографии. И записи занятий. Внешне у твоего тела много общего со старым. Манера общения вообще одинаковая. Ну и себя ты здесь назвал Даном.
— То есть ты сразу поняла, кто я такой, но помалкивала, прикидываясь Крюгером?!
— Я не могла быть полностью уверенной. Ты назвался шотландцем, и надпись оставил лишь частично на русском. А вдруг в их проекте о тебе тоже знали, твое дело также изучали? Их человек мог выдавать себя за тебя.
— Зачем ему это надо?
— Дан, откуда мне знать? Сам ведь знаешь, что мы опасаемся людей из других проектов. Может, и они так же нас боятся.
— Неужели я похож на такого хитроумного? Да и смысл?!
— Вспомни себя в первые дни здесь. Ты бы мог быть полностью уверен в первом встреченном человеке?
— Да я и в себе-то уверен не был. Все ждал, когда прежний хозяин начнет вытеснять мой разум.
— И что? Были признаки прежнего хозяина?
— Не считая языка — никаких. К тому же у меня есть основания подозревать, что подселение таких, как мы, возможно лишь в тела, разума в которых не осталось. Так… может, кусочек памяти. Тот же язык. Иногда мне кажется, что узнаю местность. Хотя это, скорее всего, де-жавю. Как тебя зовут? Звали? Там?
— Это важно?
— Нет, просто я…
— Считай, что та умерла, — резко перебила Нью.
— Неужели ты от нее сильно отличаешься?
— Очень.
— А я вот не вижу разницы с собою прежним. Если, конечно, не считать того, что из меня сделала здешняя жизнь. Странно, что ты за какой-то месяц от себя старой отказываешься.
— Тебе больше повезло с прежним телом.
— Ну если ты нынешняя похожа на ту, прошлую, то в чем невезение? Очень даже ничего.
— Будь это четыре года назад — я бы, наверное, согласилась. Но только не сейчас.
— Извини за любопытство, но почему именно четыре года?
— Четыре года назад я подавала большие надежды. Не подумай, что себя нахваливаю, но была красавицей, серьезно занималась спортом, причем успешно. А в проект я попала наполовину парализованной уродиной.
— Извини.
— Да ничего, тебе и правда стоит это знать.
— Спортивная травма?
— Нет. Пьяный водитель.
— И как же тебя готовили в таком состоянии?
— Очень просто: максимум теории, минимум практики.
— Понимаю. Но это плохо согласовывается с твоими словами о том, что программа подготовки новых добровольцев аналогична моей. Там помимо теории практика серьезная была. Паяльником не одну сотню часов отработал. Плюс тренировки. Даже свиней резать пришлось. Так сказать, психологически закаляли. Извини еще раз, но в твоем состоянии сама понимаешь…
— В начале обучения парализована была только нижняя часть тела. Так что паяльником поработала не меньше твоего, а может, и больше. С тренировками, конечно, хуже все. Хотя свиньи мне тоже достались. Хорошо, что резать не пришлось: стреляла. Было очень неприятно… И еще был у меня один плюс. Хотя какой же это плюс!.. В общем, в моем состоянии врачи, считай, члены семьи. При осмотре что-то заподозрили, начали копаться серьезно, и всплыла та же болезнь, что и у тебя. Определили на ранней стадии, но все равно ничего сделать не смогли.
— Понимаю. Болезнь редкая, адекватные люди, ею страдающие, еще реже попадаются. Так что тебе простили физические недостатки.
— Ага. Было мнение, что именно болезнь помогла тебе перенестись.
— Учитывая то, что ты тоже здесь, мнение не сказать чтобы глупое.
— Может, совпадение.
— Возможно.
— Меня держали до последнего. Как тебя. Запустили, когда начались большие проблемы.
— Меня запустили слепого.
— Я видела, но плохо… Дан… Ты теперь веришь мне?
— Я даже себе не верю, но то, что сейчас услышал, куда больше похоже на правду, чем лепет про бравого офицера Крюгера. Откуда ты такое прозвище взяла?
— Да из фильма старого. Ужастика.
— Ну надо же! И я черпал вдохновение из того же источника! Как глубоко засели в наших головах поделки кинематографа… Еще успешные запуски были? После меня? Какой твой номер?
— Семнадцатая.
— Ого! За год, получается, восемь.
— Меня запустили спустя год и полтора месяца после тебя.
— Не сходится с моими подсчетами.
— Возможно, разная длина года.
— В любом случае восемь удачных попыток — это немало.
— Удачных? Они похожи на те, что были до тебя.
— То есть после переноса быстро терялся контакт?
— Ага.
— Я тут потолкался побольше твоего, знаю кое-что. Не факт, что добровольцы быстро гибли. Если предположить, что все они оказывались в море, то, возможно, быстро уходили на кораблях под парусами или веслами. Да и течения могли помогать. Операторы ведь не могут контролировать их вдалеке от района высадки. Версия правдоподобная. Если предположить, что для вселения требуется обработанное жрецами тело, то такие как раз и перевозят на кораблях.
— Хочешь сказать, что таких, как мы, здесь еще пятнадцать человек?
— Запросто. И почему только пятнадцать? А конкуренты? У них ведь тоже случаются удачные запуски. Даже если потом большая часть добровольцев гибнет по местным причинам, остальные выживают. Как мы с тобой.
— Мы еще не выжили. Я не представляю, что с нами могут сделать эти люди. Кто они?
— Ты их видела дольше, чем я, сама и ответь. Или хотя бы расскажи, что именно видела. Я ведь в отключке валялся. Что случилось после того, как меня вырубили?
— Когда ты крикнул бежать, я побежала. Только очень недалеко. С той пустоши, где мы на дикобразов охотились, наперерез мне несколько человек выскочили. Другой склон там, как назло, крутой, прижали к нему и схватили. Тебя увидела, когда меня на берег привели. Там корабль стоял и лодка на песке. Тебя завернули в сеть и пинали ногами сильно. Я боялась, что убьют. Потом нас посадили в лодку и привезли на корабль. Там лестница была крутая, по ней до самого низа спускалась. Внизу малюсенькая комнатка, как купе в поезде. Поставили в угол ведро деревянное, посмеялись и ушли. Закрыли крышку, и с тех пор здесь совсем темно. Ты лежал без сознания, я думала, тебе сильно голову повредили. Как ты сейчас? Очень плохо?
Выдержав паузу, я театрально произнес:
— Умираю от информационного голода. Более лапидарного рассказа слышать не доводилось.
— Что ты еще хочешь узнать?
— Абсолютно все. Начнем по порядку. Итак, тебя схватили. Этот самый осмотр когда и где проводили?
— Когда на берег привели, к лодке. Там у них, похоже, самый главный был. Высокий, на глазу повязка, борода черная, на цыгана похож. Тот глаз, что целый, злющий очень. Вот он и это… ну, осматривал. Остальные просто лапали, а этот будто доктор. Или ветеринар. Словно скотину… И тебе он тогда колючку из ноги вытащил. В нее кто-то воткнул иглу дикобраза.
— Знаю. Сколько человек было на берегу?
— Я не считала.
— А ты попробуй. Неужели совсем ненаблюдательная?
— Ну… Может, десять, может, пятнадцать. Вряд ли больше.
— Сколько весел на лодке?
— Четыре весла, на каждом по гребцу.
— На корабле были люди? Сколько?
— Да. Были. Наверное, столько же. Смеялись, тупые шуточки про меня высказывали, но не трогали даже пальцем. Не то что те, которые поймали.
— Корабль парусный? Или гребной? Или то и другое?
— Паруса не видела. Но мачта для него стояла, посредине. На ней, на самом верху, сидел еще кто-то. Но и весла были, очень длинные, поднятые над водой.
— Сколько весел с одного борта?
— Не знаю точно. Штук восемь или десять, наверное.
— Ясно.
— Что тебе ясно?
— Что не так уж все и плохо.
— Ты называешь это «неплохо»?!
— Ну… мы пока живы — это уже хорошо. Плюс попали не в лапы людоловов: с теми попрощаться куда труднее.
— Не совсем тебя понимаю.
— Запах чувствуешь?
— Ты про эту вонь? Как ее можно не чувствовать. Здесь все ею пропиталось.
— Это не от ведра, которое нам любезно выделили вместо ватерклозета. И не от соседства с гальюном, то бишь морским сортиром. Его на малых скорлупках не бывает, для нужды там приспосабливают что-то вроде насеста над волнами. Так что аромат этот от гребцов, что говорит о многом.
— Гребцы так воняют?!
— Слышишь звяканье в один ритм со всплесками весел? Это от цепей. Одна нога каждого гребца, в зависимости от борта — левая или правая, — закована в железный браслет, который крепится к общей цепи, пропущенной под лавками. Так же закована одна рука, но общей цепи там нет, только короткая, на несколько звеньев, прикрепленная к подвижному железному кольцу. Кольцо это может перемещаться по рукояти весла, так что не мешает его затаскивать при надобности. Система на первый взгляд странная, но считается, что очень надежная в плане предотвращения бунта гребцов. И не мешает им работать. Каждый раз расковывать их ради посещения уборной дело хлопотное, и потому этим никто не занимается. На больших кораблях в гребном трюме держат специального невольника, задача которого подносить ведро тем, кому приспичило. Само собой, он не закован, но там не боятся раба держать без цепей, потому что в случае чего любые беспорядки задавит не один десяток профессиональных воинов с отличными доспехами и оружием. На гражданских скорлупках все иначе. Невольники дорого обходятся и места много занимают, так что главный движитель, как правило, парус. Весла используют лишь для маневров в гаванях, для этого за них садятся обычные матросы. Так что и там и там атмосфера если и не благоухает розами, то и не смердит.
— Не понимаю… А мы тогда где оказались?
— Есть в здешнем море одна категория работничков, использующая небольшие быстроходные парусно-гребные лоханки. Вот у них-то как раз и можно наткнуться на такую вонь. Не зря северяне им прозвище дали: «южные вонючки». Помнишь, рассказывал тебе про погань и как люди перерождаются?
— Помню. Ты еще считаешь, что наши тела для этого предназначались.
— Да. Так вот, тела где-то надо брать. Есть два пути. Первый: южане отдают своих детей серым жрецам. Это называется «налог кровью».
— Сами отдают своих детей?!
— Все не так просто. Бедняки и правда отдают своих, а вот у остальных имеются варианты. Не хочешь лишаться своего ребенка — приведи двух чужих. Или трех подростков. Или четверку взрослых, но чтобы не старше двадцати. Для разных категорий населения ставка разная, но суть ты поняла. Ничего удивительного, что у южан возник бизнес на эту тему. Оты, их отряды пиратов, постоянно устраивают набеги на северные земли. Главным образом хватают детей и отборную молодежь. Тех, которые постарше, в неудачных походах прихватывают для обычного рабства, в удачных, когда места для них не остается, убивают. Хотя могут и отпустить. Так сказать, «на развод». Это главный путь добычи сырья для серых жрецов, посредников между южанами и поганью.
— Главный? Значит, есть и другие способы?
— Ну разумеется. Такой прекрасный бизнес не могут всецело оставить головорезам. Это противоречит духу рыночных отношений. Где есть товар, там и купцы имеются. Я, когда строил планы заселения своего Межгорья, много чего про торговлю людьми наслушался. Честный вояка-барон, не один раз ходивший в походы на погань, даже не подозревает, куда могут угодить девушки, которыми он приторговывает. Этот бизнес называется по-разному, в том числе и «северные невесты». Суть его в том, что у таких вот феодалов-вояк со временем может наблюдаться серьезная убыль мужского населения. Ведь когда говорят, что в поход пошел рыцарь, это подразумевает двух-трех конных оруженосцев, десятка два копейщиков, десяток обозных, конюхов, слуг. В случае военной неудачи рыцарю еще могут сохранить жизнь, в надежде на выкуп, а вот всех остальных в плен брать не любят. К тому же даже в мирной жизни риск для мужчин куда выше, чем для слабого пола. Те разве что при родах страдают, медицина здешняя, сама понимаешь, не слишком впечатляет, если дело касается низшего сословия. Многоженство не в чести, так что остается? Куда девать лишних девок? Дело ведь молодое, начнут грешить, а церковь этого не поощряет, а неодобрение церкви можно сгладить лишь денежным подношением от владельца земли, допустившего непотребство на своей территории. Вот и собирают «лишних» да везут куда-нибудь. Не обязательно туда, где женихов побольше. Главное, чтобы был кто-то, согласившийся взять их под свою руку. А если он еще и приплатит что-то при этом, так вообще замечательно. И вот сидит где-то неподалеку от побережья такой милый человечек, согласный почти бескорыстно помогать феодалам в их демографических затруднениях. Большую часть «невест», не самых отборных, они потом и впрямь куда-то плохо или хорошо пристраивают. Это своего рода прикрытие основного бизнеса.
— Тех, которые получше, продают южанам?
— Какая ты догадливая. Именно им. Серебра те отвешивают не скупясь, потому как на южном берегу у них этот товар возьмут за такое же количество металла, только это будет уже золото. Не все рабыни идут жрецам. Некоторые становятся наложницами: у демов церковные законы не соблюдаются. Детей рабынь тоже могут выдавать серым вместо законных отпрысков. Правда, есть тонкость: от одной женщины допускается брать не более двух. Так что эксплуатировать их весь детородный период не получится. Своего рода способ, подстрекающий к набегам. Хотя, может, не в этом дело. Не знаю точно.
— Но знаешь ты многое.
— У меня в Межгорье на рудниках вкалывают пленные демы. Я любил их расспрашивать о порядках на родине.
— Мы на таком купеческом корабле?
— Похоже. Тебя осмотрели и не изнасиловали, что для подолгу лишенных женского общества простых парней как-то необычно. Но они ведь не смешивают развлечения с бизнесом. Значит, тело твое оказалось невинным, а это дорогой товар. И в наложницы возьмут, и серые жрецы не побрезгуют, потому как порченого они не берут, хоть я и подозреваю, что их хозяевам такие тонкости глубоко безразличны. Меня тоже не убили, несмотря на то что я парочке успел навалять. Поколотили — это да, но без увечий. Берегли. Клетушка эта без мебели. Их обычно несколько. Проще держать пленниц в изоляции друг от друга, разбивая на мелкие группы. Хоть и маловероятен среди них серьезный бунт, но мало ли. Экипаж на таких кораблях небольшой: они ведь не лезут в бой, так зачем лишние. Их оружие — скорость и незаметность. Низкие узкие скорлупки. Даже лишнего раба, который следил бы за гигиеной невольников, не держат. Каждый человек на счету, а вонь можно и потерпеть. К тому же при малом количестве вооруженной охраны даже один раб без оков может создать проблему. А ну как вырубит надсмотрщика и освободит остальных? Тем ведь терять нечего, судьба гребца у контрабандистов печальна: сгнить в трюме. Драться будут как взбесившиеся псы. Такое не раз случалось, и не всегда торговцам удавалось справиться с бунтом.
— И ты еще радуешься, что попал к ним, а не к пиратам?! По мне, пираты куда лучше. Хоть за гребцами следят, и вообще…
— Что вообще? Ты ничего про них не знаешь, а делаешь глубокомысленные выводы. Видела здесь других рабов?
— Нет.
— Гребцов мы слышим, плеск волн слышим, но шума от других пленников, которые должны находиться в соседних клетушках, не слышим. Нетрудно сделать вывод, что их там нет. Судно идет порожняком, на север, мы — попутная добыча. На галерах пиратов трюмы для невольников куда большего размера. А если бы галера шла в набег, то тебе пришлось бы дарить женскую ласку как минимум верхушке, а скорее — всем желающим. Им плевать на порчу товара. Они ведь не купцы, которые трясутся над каждым медяком. В походе других наловят. Тех, которые помладше, трогать не станут, а вот старшим скучать не придется. Те женщины, которые переживут рейс, станут проститутками в Альлабе. Это город такой, своего рода смесь Содома и Гоморры. Пиратская столица юга. Меня они могли бы попросту прирезать. Просто за то, что я пустил кровь их человеку. Хотя могли бы и в живых оставить. Как карта ляжет. А вот купец будет беречь. Кто же станет переводить отличный товар.
— Извини. Не подумав сказала. Я ведь мало что знаю про этот мир. Только то, что ты рассказывал.
— Будет время, еще расскажу. Тут много чего интересного и не всегда приятного…
— И что с нами дальше будет?
— Вариантов масса. Но главных — два. Первый: мы так или иначе отсюда удираем. Второй: удрать не получится и мы попадаем на торг. Очень неприятный вариант, даже думать о нем не хочется, так что будем надеяться на побег.
— Побег?! И как ты отсюда сбежишь?!
— Ну именно отсюда и сейчас вряд ли: я ведь не Гудини. Но кое-какой опыт побегов у меня здесь появился. Надо просто дождаться удобного момента.
— А если не дождемся?
— Тогда торг.
— Будем просто сидеть и ждать?!
— А что ты предлагаешь? Я не Терминатор, чтобы разнести стену, после чего еще и головы всем, кого поймаю. Сама ведь говорила, что их на борту минимум двадцать человек. Даже без оружия сила, а они с оружием.
— Извини. Несу непонятно что. Ты не представляешь, как это унизительно — к ним попадать.
— Да не за что тебя извинять. Сколько я здесь провалялся?
— Не знаю. Часов ведь нет. Мне казалось, что долго.
— И никто больше не заходил?
— Нет.
— Значит, уже вечер или ночь. Ни попить нам не дадут, ни поесть. И правильно сделают.
— Правильно?!
— Голодный и жаждущий раб куда покладистее. Будет кости из рук брать и хвостиком вилять. Так что давай спать.
— Ты собрался спать?!
— Гм… Нью, если не секрет: тебе сколько лет? Я не имею в виду это тело.
— Я поняла. Там мне было девятнадцать.
— Сколько?! Да они скоро младенцев сюда начнут забрасывать!
— Я совершеннолетняя! Ничего плохого в том, что меня взяли, не вижу!
— Да не кипятись, я не хотел тебя задеть.
Ох уж эти нежные струны чужой души, к тому же девичьей.
— Извини. Просто ты не первый, кто на возраст мой указывает. Из-за него я едва не вылетела из проекта. И запускать не хотели.
— Нелогично. Ты ведь все равно умирала, так какая разница.
— Ага. К тому же сами говорили, что я лучше всех все запоминаю. Легко хоть сейчас нарисую схему установки со всеми параметрами. И все остальное.
— Верю. И все же давай спать. Я понимаю, как ты переволновалась, но поверь: сон — это то, что нам сейчас не помешает. Невыспавшийся человек — слабый человек. А нам силы нужны, чтобы выпутаться из этого.
— Да, ты прав. Давай спать.
Сон долго не шел, и пришлось мужественно считать баранов, прыгающих через канаву, отгоняя назойливо-тревожные мысли. Нехорошие предчувствия обуревали. Нью тоже ворочалась в своей стороне и, не выдержав, тихо спросила:
— Дан, а почему этих купцов пускают к себе северяне?
— Кто тебе такую глупость сказал?
— Ну ты.
— Я такого не говорил. Среди северян встречаются подонки, кто с этой швалью торгует, но их немного. Узнают — свои же прикончат, причем смерть будет необычной.
— А как же тогда?..
— Да мало ли укромных бухточек, куда редко заглядывают, или заросших тростником речушек, куда только малое судно зайти может. Тайком все проворачивают. Не купцы это — контрабандисты. Их даже свои не уважают, потому как те могут у северян не только покупать. Продажей тоже занимаются. Например, чем не товар — информация о планируемых набегах? Отребье, у которого вместо Родины золото, — вот кто они все.
Нью помолчала, а затем тоном, выдающим крайнюю степень любопытства, задала неожиданный вопрос:
— Дан, а тебя когда сюда посылали, выполняли последнее желание?
— Было дело.
— И что ты попросил?
— Ящик пива, футбол по телевизору и рыжую бабу с большими сиськами.
— А серьезно?
— Неужто не веришь?
— Не-а. Правду давай.
— Телефонный звонок.
— Всего лишь?!
— Ну… сильно раскатывать губу мне не позволяли. Да и секретность. Так что звонить до этого особо не получалось.
— А мне давали. Правда, под присмотром. И даже с родителями виделась. Они думали, что меня лечат по новой методике, секретной.
— И что ты пожелала?
— Театр.
— Сходить в театр?!
— Ну да.
— Необычно…
— Ага. Несовременно.
— Любишь это дело?
— Ну не то что очень люблю. Привыкла с детства. Семья театралов. И вообще почему-то захотелось напоследок. Не просто театр, а посмотреть город, людей. Ну все. По дороге ведь это можно. Ты не представляешь, каким маленьким становится мир, когда ты не можешь передвигаться самостоятельно. И как ценишь то, что позволяют тебе увидеть. Другие позволяют, ведь без них ты просто растение.
— Понимаю. Театр — это так, вроде десерта напоследок. В память о том, что было.
— Ага.
— Меня бы не пустили, так что тебе повезло с выбором.
— Театра в списке того, что можно выбирать, не было.
— Даже список теперь имеется?
— Ага. И человек, который им занимается. Я его первый раз тогда увидела, хотя думала, что всех знаю, кто работает с добровольцами.
— Какой уровень сервиса, кто бы мог подумать… Жаль, я не дожил до ваших времен.
— Список готовят индивидуально под каждого кандидата.
— С ума сойти. И что же тебе предлагали?
— Ну, там всякое было. Разное… Прогулка в хвойном лесу. Смешно… Что за прогулка в кресле? Обед из экзотических блюд. И даже смешно сказать: секс с парнем из мужского стриптиза.
— И чего тут смешного?
— Ниже шеи к тому моменту ничего не чувствовала, со зрением проблемы, со слухом, под капельницей. Эпическая бы вышла дефлорация.
— Да уж, представить страшно… та бы еще ночка выдалась. А я, кстати, чуть ли не плачу. Как же со мной, оказывается, несправедливо поступили… Всего лишь жалкий телефонный звонок выцыганил. А ведь мог бы получить стриптизера.
Нью не выдержала, прыснула. Наверняка сквозь слезы.
— Смейся-смейся. В театр хоть попала?
— Нет. Приступ начался. Совсем плохо. Так и запустили… без выполнения желания.
— Джинн-обманщик… Стоило список городить, если так в итоге вышло.
— Ага.
— Еще и должность придумали этими списками заниматься. Сидит, зарплату получает хрен знает за что.
— А я ему не завидую. Ты бы хотел составлять списки того, что именно этот, конкретный человек может захотеть перед смертью?
Ответ на вопрос не требовался, и я произнес другое:
— Давай все-таки попробуем заснуть.

Глава 11
НАЧИНАЮЩИЙ КОНТРАБАНДИСТ

Спал я плохо. Отмутузили меня хоть и в щадящем режиме, но все равно болезненно. Отдохнуть в таком положении и состоянии на голых досках не у всякого йога получится, а я йогом не был. В общем, когда над головой загрохотали деревянные подошвы тяжелых ботинок и заскрипела поднимаемая крышка люка, не бодрствовал, а пребывал в некоем пограничном состоянии, где сон переплетался с явью. Потому не сразу понял, что в окружающей действительности, прежде незыблемой, начали происходить изменения.
Подняв веки, тут же прищурился. Света из люка лилось мало, но для глаз, часами не видевших ни лучика, это было будто мощный прожектор в упор.
Голос грубый, но без злобы, скорее даже добродушный, вопросил с высоты:
— Дрыхнете? А зря, утречко уже давненько наступило. Пора жрать, да и попить вам не помешает. Или не хотите?
— Не откажусь, — ответил я на это, пытаясь привести зрение в порядок и определить, нельзя ли каким-нибудь образом быстро и без шума вырубить заглянувшего. Не собирался это делать прямо сейчас, не зная обстановки, просто с прицелом на будущее мыслил.
— Ну раз так, то девка пускай наверх поднимается и ведро с собой прихватит. Вернется с питьем и кушаньями вкусными. А ты, говорливый и бойкий, посидишь пока на досках сырых. А то, говорят, прыткий больно, чуть Кобо без глаза не оставил. Был бы он с повязкой — вот умора. Зачем нам еще один кривой в команде, если уже Шнерх Молодой есть. А вдруг их путать начнут? Что тогда? Прям беда, ведь Шнерх в капитанах ходит. Ну, долго ты там, щепка ходячая? Аль ведро поднять не можешь? Ну так старайся, а то совсем слабую если и купят, так только жрецы. Им ведь без разницы, толстый у тебя зад или его вовсе нет. Рожать-то у них не придется. А к серым попасть — дело самое что ни на есть последнее. Их даже поминать лишний раз не принято у приличных людей, особенно к ночи, так что не сильно торопись с этим.
Под этот нескончаемый речитатив Нью поднялась наверх, и крышка люка опять захлопнулась. Но недолго я оставался в одиночестве. Опять загрохотали шаги, лязгнула щеколда, сверху ударило светом.
— Снеси вниз ему миску и чашку, — заявил тот же голос. — А сама наверх поднимайся, в другой трюм тебя переселяем.
— Зачем? — всхлипнула Нью.
— Да не боись ты, не обидят. Негоже тебе с этим охламоном вместе сидеть. Вчера думали, что сильно плох он, перемудрили с тумаками, но гляди ж ты: как быстро очухался. Эвон половину ночи языками трепали, да так чудно, что кто ни слушал, ни единого слова не понял. Прыткий он больно и живучий. А ну как возьмет и попортит тебя? И куда потом девать такое добро? В Альлабу за гроши сдавать? Кому это надо? Мало там, что ли, своих шлюх, чтобы тащить издали, место занимая и корм переводя. Да и сгорела, говорят, Альлаба подчистую. Северяне вконец обнаглели, раз такое удумали. Так что сидеть теперь порознь будете, от плотского греха подальше.
Хоть говорун и добродушно все это выдавал, но я начал его ненавидеть. Плохие вести принес. Не то чтобы я планировал весело скоротать морскую прогулку в эротических забавах с попутчицей, но сидеть одному куда скучнее, чем вдвоем. К тому же бежать в одиночку я не собирался, надо Нью вытаскивать, а это легче сделать, если она под рукой.
Да и воздержанности контрабандистов не доверял, хоть и на все лады нахваливал ее ночью. Скука морского перехода, горячая кровь головорезов, общая беспринципность и отсутствие такого понятия, как мораль. Всегда может найтись один, у которого жажда приключений окажется выше жажды наживы. Что стоит спуститься в трюм тайком от товарищей и повеселиться всласть? Будь мы вдвоем, я мог бы помешать любвеобильности моряков, но теперь это будет несколько сложнее.
Странно, но я начал чувствовать за Нью ответственность больше, чем за сестру.
Хотя как знать, ведь сестры у меня не было…

Нью посадили рядом, за стеной. Увы, стеной добротной — щелей, чтобы нормально общаться, не нашлось. Зато мы могли перестукиваться. Причем девочка стучала не просто так, а явно по какой-то системе. К сожалению, мне неведомой. Азбука Морзе? Очень даже может быть. Жаль, не учил, балбес. Все, что знаю, — это сигнал SOS: три точки, три тире, три точки. Но отвечать ей международным сигналом бедствия не стал. Тем более не уверен, что тире и точки расставил правильно. Просто бил, показывая, что все еще жив.
Перестуку команда не мешала, но при попытке начать общаться криком люк открылся, и мне пообещали разукрасить спину на манер рыболовной сети с помощью чего-то вроде плетки.
Пришлось замолчать. Но перестукиваться не прекратил.
День выдался самый скучный в жизни. Морские прогулки, по мне, и без того не слишком интересное занятие (не понимаю фанатов этого вида отдыха), а если ты при этом заперт в темном трюме — все становится еще хуже.
Добряк-надсмотрщик под вечер решил, что наступило время открыть пленнику истину, и сообщил, что в той бурде, которой меня два раза потчевали, присутствует свиной жир. Удивившись моей нулевой реакции, уточнил:
— Ты разве не с севера?
— А с чего ты это взял?
— Загар у тебя ненашенский, бледноватый. И говор тоже не наш. И вообще по тебе видно, что северянин.
Тут в мою голову проникла интересная мысль. Ведь контрабандисты вообще-то понятия не имеют, кто попал к ним в руки. Как-то не довелось нам с ними на эту тему пообщаться. Что, если попробовать выдать себя за своего? Тем более глазом не моргнул при известии, что потчевали меня пищей на свином жиру. Северянин бы выблевал все вместе с желудком.
А! Где наша не пропадала! Надо пробовать.
— Мать северянка, отец не знаю кто. Много кто им может быть.
— А сам-то откуда?
— Из Альлабы.
— Врешь!
— Не веришь — не надо.
— А как на остров попал?
— На Альлабу северяне налетели. Начали город жечь. Я с парой ребят на лодке ушел. Только править ею никто не мог, и нас далеко в море унесло. Пытались вернуться, но налетел ветер сильный, потом шторм начался. Не знаю, сколько нас носило, пока на камни у острова не выбросило. Лодку в щепки разнесло, я один до берега добрался.
— Посиди-ка здесь немного, — сказал надсмотрщик, опуская крышку люка.
Неужели он и правда думал, что за время его отсутствия я могу куда-то уйти?!
Вернулся контрабандист не так уж быстро, причем не один. Крышка поднялась, совсем другой голос, резкий и неприязненный, вопросил:
— Что за вранье ты тут перед Стредом развел? Какая Альлаба? Какая лодка?
Я почти слово в слово повторил свою историю, каждым звуком пытаясь доказать ее высшую правдивость. Странно, что только сейчас додумался озадачить контрабандистов. Им ведь даром не нужен раб родом с юга. Достаточно ему раскрыть рот — и любой потенциальный покупатель вызовет стражу. Там с этим строго: вольных людей хватать не смей! Нужен живой товар — вали за ним на север.
Надеюсь, они не додумаются мне язык вырвать…
— Говоришь, из Альлабы? А скажи-ка мне: сколько башен на стене, которая отделяет порт от города?
— Одна была, да и та небось сгорела.
— А жил там где?
Я заранее готовился к такому вопросу — ведь в команде контрабандистов наверняка имеются бывшие бойцы от, ушедшие оттуда по своей воле или изгнанные. Так что город знать должны. Мне в этом с ними, конечно, не сравниться, но разок там побывать пришлось. На память не жалуюсь, потому, припомнив вывеску одного из рядовых заведений, уверенно ответил:
— Последнее время ночевал в «Раздвинутых ножках».
— Смотри-ка! В таких приятных местах ночевал! Не врешь?
— Не хочешь — не верь…
— А я человек доверчивый. Денег-то хватало?
— Мне еще и приплачивали.
— Это как?!
— Так я же не как клиент, а делом занимался. С Лысым Даком выволакивал на улицу тех, кто поиздержался или мебель ломать начинал.
— Что за Лысый Дак? Почему я его не знаю?
— Ну вообще-то он не император юга, так что всем его знать необязательно. И ты, должно быть, досуха кошель не спускал, если бывал в «Ножках», потому мог его ни разу не увидеть.
Вышибалы в заведениях такого рода — обязательный предмет. Правда, знакомством с ними могут похвастать далеко не все. Поди докажи теперь, что такого «сотрудника» там никогда не было.
— А до «Раздвинутых ножек» где ошивался?
— Макиляку в порту помогал, за это спал в его сарае.
— И чем это ты ему помогал?
— Да он вечно нажрется и дрыхнет в навозе, а ота приходит из похода, оружие скидывает прямо на землю — и бегом в город, к шлюхам и бормотухе. Вот я и перетаскивал это добро, а то Тью очень ругался за непорядок, и не только он.
Про Макиляка я знал лишь из короткого разговора между стражником и сторожем порта, свидетелем которого стал во время налета на Альлабу. По сути, все мое знание сводилось лишь к тому факту, что Макиляк состоял в какой-то непонятной должности при портовом арсенале, регулярно употреблял крепкие спиртные напитки и не менее регулярно спал в навозе.
По сути — все это я сейчас и выложил.
— Так Макиляка еще в шею не выгнали?! — изумился невидимый собеседник.
— А кто выгонит? Говорят, есть большие люди, из-за которых его терпят.
— И что же он такое сделал для больших людей, раз этот проспиртованный бурдюк терпят?
— Всякое поговаривают. Слышал и такое, что помоложе он смазливым был и кое-кто из любителей мальчиков заметил это и оценил.
Наверху хохотнули в два голоса и уже куда спокойнее, без наезда, спросили:
— А жил вообще чем?
— Да так. Где возьму, где найду…
— В Альлабе за воровство руку принято рубить. Не боялся, что догонят?
— Сосчитай мои руки: ни разу еще не догнали.
— Экий ты прыткий, как послушать… Голова-то не болит?
— Чего ей болеть?
— А после вчерашнего.
— Так то вчера было.
— Зачем драться полез?
— А чего ваши на меня бросились ни с того ни с сего? Я их даже пальцем не трогал.
— Девка откуда?
Неприятный момент. Нью не в курсе моих фантазий, и приплести ее к своему исходу из Альлабы не получится. Допросят отдельно — и мигом определят, что рассказы сильно различаются. Надеюсь, у нее хватит ума не слишком много городить, потому расскажем контрабандистам нечто похожее на то, как было на самом деле.
— На острове ее нашел. Откуда взялась, сам не знаю. Похоже, умом она слегка тронулась, странная очень и глупости вечно несет. Думаю, с купеческого корабля. Наверное, разбился в ту же бурю. Платье на ней не дешевое и вещицы дорогие.
— Из каких купцов? Из северных?
— А разве северные купцы в таких краях бывают?
— Твоя правда: не бывают. А о чем вы с ней ночью шептались? Мои охламоны слушать пытались, да ни слова не поняли. Говорят, чудные слова, ни разу таких не слышали.
— Да скучно было нам, и она предложила в игру играть. Слова коверкать, пробовать их наоборот говорить. У кого ловчее получится, тот и выиграл.
— А на что играли?
— Много будешь знать — быстро стариком станешь.
— Дерзок ты не по годам.
— В Альлабе другие дальше колыбели не вырастают.
— И то верно. На корабле, что в Прорве сидит, ты топором поработал? Щепок насорил?
— Что за Прорва?
— Водоворот чудной, что со всего моря корабли тянет. Он к западу от острова. Был там?
Факт имел место, и я признал:
— Было дело. Доски и брус рубил. Плот хотел сделать и убраться с острова.
— Ну так радуйся теперь: убрался.
— И чему радоваться? Вы бы еще куда похуже посадили.
— А нечего было брыкаться, раз свой.
— Так на вас не написано, кто вы такие.
— Грамотный?
— Читать могу, пишу плохо.
— Во как! Где научился?
— В Альлабе.
— Кто учил?
— Умные люди.
— Таких там мало.
— Мне везло находить.
— Раз такой умный, то скажи: кто мы, по-твоему?
— Дураком меня не называли еще ни разу. Торговцы вы, да не простые, а те, которые с севером торг ведут.
— Торговцы? Мы себя не так зовем.
— И в Альлабе вас не так звали, а куда обиднее.
— Про то, как нас там звали, забудь, а то спине аукнется. Скоро еще один интересный остров будет, можем тебя выкинуть там, и делай свой плот. А можешь с нами оставаться.
На остров мне не хотелось по той причине, что Нью со мной вряд ли оставят: ведь ей ни за что не доказать, что она южанка. Да и подвох в предложении чувствовался.
Ох не простой остров мне предлагают… очень непростой.
— Думаю, с вами веселее будет, чем одному на острове куковать.
— Почему одному?
— С разными тварями вместе? Нет уж, не нужны мне такие друзья.
Наверху хохотнули и деловым тоном продолжили:
— Дармоеды в команде не нужны. Хочешь и дальше идти с нами — будешь работать.
— А я работы не боюсь.
— Это хорошо. И учти: чуть что — сразу в рыло схлопочешь или вниз отправишься. А то и на весла. Знаешь, как радуются вонючки, когда к ним подсаживают одного из тех, кто только что ими командовал?
— Догадываюсь…
— Помни об этом. И поднимайся давай. Раз с деревом работать умеешь, то сразу займешься починкой носового люка. Запор там разболтался.
— Чем чинить? Ногтями?
— Язык свой колючий уйми, а то не посмотрим, что умник. Боцман инструмент даст. И хватит болтать, выбирайся давай.
Вот так все просто?! Сказать, что я был изумлен, — это ничего не сказать. Или эти люди наивны до неприличия, или затеяли изощренную проверку, сути которой я пока не понимаю.
Склоняюсь к первому предположению. Бесхитростные времена, сложные интриги у простого народа распространены менее чем слабо. Я доказал, что с Альлабой знаком, назвав тамошнее заведение и пару портовых пропойц, наверняка многим морякам известных. Паспортов здесь пока не придумали, для идентификации граждан у южан имеются личные листы, выдаваемые на каждого младенца. Аристократам предписывается хранить их в канцелярии наместника, народ попроще сдает их в архив города, к которому приписана их область. Так что документы от меня требовать бессмысленно. Все можно решить лишь на словах, что и выгорело.
Совершенно неожиданно для самого себя я стал матросом на корабле контрабандистов.

Глава 12
НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

К своим обязанностям я приступил с деланым энтузиазмом, что было отмечено рядом членов команды. Один из них, тот самый, которого я сбил с ног в стычке на острове, по имени Уюм, даже подошел и сообщил, что не держит зла за былое. Но тут же предупредил, что Кобо, которому пришлось зашивать лоб, зло как раз мог затаить, и с ним надо держать ухо востро.
Несмотря на мрачную славу контрабандистов, в быту и в работе они выглядели вовсе не исчадиями ада, а вполне нормальными людьми. Под словом «нормальные» подразумеваю морскую публику. Те же бакайцы отличались от них разве что менее суровым загаром и повышенным количеством бородатых людей.
К трюмам, в одном из которых содержалась Нью, меня не посылали, а сам я не рисковал к ним подбираться. На корабле все на виду, сразу заметят, и последствия не заставят себя ждать. Неприятные.
Зато удалось попасть на раздачу пищи гребцам. Их оказалось двадцать восемь человек. Не так мало, если учесть, что в команде, не считая меня, было ровно двадцать моряков. Для такого небольшого суденышка более чем достаточно. Из них двое не бойцы, а смех: юнга лет десяти-одиннадцати и пухлый старичок, не принимавший участия в судовых делах. Судя по всему, именно на нем завязаны контакты с северянами, ничем другим его пребывания на борту я объяснить не смог.
Итак, если получится освободить невольников, считая меня, выйдет двадцать девять рыл против восемнадцати. Многообещающий расклад, вот только как практически это устроить, я не представлял.
Пока не представлял. Но я непрерывно над этим думал. Время еще есть, а каждый день и час усиливают доверие ко мне со стороны контрабандистов. Они будут расслабляться все больше и больше, а я вот так и останусь начеку, выжидая удачного момента.
И не прозеваю его.
Провонявший дерьмом от киля до верхушки мачт корабль носил гордое имя «Черный альбатрос», и я двенадцать дней честно нес на нем службу в должности рядового матроса. Мне доверяли все больше и больше, я накоротко сдружился с тем самым надсмотрщиком Стредом и поколоченным Уюмом, и даже подраненный Кобо перестал держать на меня зло, после того как получил обещание, что на первом нормальном берегу я свожу его в кабак, где мы надеремся как свиньи, а потом отправимся к продажным женщинам.
А еще меня все чаще и чаще посылали носить гребцам воду и еду. При этом я, высмотрев среди невольников пару ребят поумнее, сумел при помощи загадочных подмигиваний дать им понять, что у меня есть интересное предложение. Работая по плотницким делам, знал, где держат инструмент, и при случае мог достать пару топоров незаметно от команды. А если кто и заметит, для таких глазастых в укромном уголке припрятан хорошо заточенный гвоздь в полторы ладони длиной на деревянной рукояти. Близился миг, когда все это пригодится. Мне бы ночку пошумнее, с ветром и волнами, гулко бьющими в борта. Под них так замечательно снимаются кандалы подручными средствами. Ни одна собака не услышит.
На тринадцатый день все мои коварные планы рухнули, а их обломки похоронило под медным тазом.
Вот и не верь после этого в магию числа «тринадцать»…

Я еще с рассвета подметил, что капитан ведет себя как-то слишком уж нервозно. Такое поведение отмечалось за ним в случаях, когда по курсу возникали рифы или прогнозировалось их близкое присутствие. Может, команда «Черного альбатроса» и невелика, но порядок на судне поддерживался отменный (не считая омерзительной вони), вольница не допускалась, хотя до военной дисциплины, принятой в мои времена, дело и не доходило. Разумная середина соблюдалась. Неудивительно, что и все, имеющее отношение к штурманскому делу, пребывало на той же высоте. Судно ни разу не попадало в угрожающую ситуацию из-за навигационных ошибок. Правда, однажды ночью на что-то наткнулось носом. Но тревога оказалась ложной. Может, очередное бревно или дохлый кит, даже разглядеть не удалось. Но подобные объекты — дело случая, на карте их не найти.
В общем, что-то намечалось. Значит, опять гребцов будут подгонять плетьми, заставляя работать на износ. Да и с неуклюжим парусом возни много, а это уже работа вольной команды. То натягивай его, то спускай побыстрее. Меня, правда, к этому делу пока не допускали за неопытностью, зато могли поставить помогать толкать рулевое весло, что тоже не сахар. На нем достаточно месяц простоять, чтобы накачаться как чемпион по культуризму.
Спустя пару часов после рассвета я заметил прямо по курсу на горизонте пухлое неподвижное облачко. Признак земли. На материк не похоже, а похоже на остров. Зачем мы к нему идем? Этого мне никто не удосужился разъяснить. Зная, что воды в бочках еще хватает, рискнул обратиться к слабому на язык Стреду:
— Чего это капитан сегодня такой мрачный?
— А ты его часто веселым видел? Или хотя бы один раз?
— Ни разу не помню. Но такой он нечасто: чернее самой черной тучи. Когда последний раз так вышагивал на носу, мы потом еле-еле рифы обошли.
— Так уж и еле-еле! Нормально мы их обошли. Да и разве то рифы были? Меньше чем у северян мужские стручки, а ты говоришь — рифы. Вот походишь с мое — увидишь рифы как рифы, аж поджилки дрожать начнут при взгляде на такой страх.
— Тогда чего он так волнуется?
— Кто? Шнерх? Да чего ему волноваться. Это он так, вид создает. Важность на себя напускает. Мол, без него никак, в любой луже заблудимся. Думает, что мы сами остров найти бы ни за что не смогли.
— Остров?
— Ну да. Остров. Вон прямо по курсу.
— Ничего не вижу.
— Это потому, что разиня ты сухопутная.
— А зачем нам туда? Воду будем набирать?
— У нас чего, воды не осталось?
— Да вроде есть еще, но восемь бочек совсем пустые уже.
— Ишь ты! Неужто считаешь?! — делано изумился Стред.
— Так я постоянно на камбуз ведра от них таскаю, потому и знаю.
— Ведра он таскает… Дела у Шнерха на этом острове, потому и правит к нему.
— Что за дела?
— Не любопытничай, сам скоро узнаешь. Лучше готовься работать, потому как дела делами, а бочки опустевшие, наверное, там наполнять будем. Придется тебе поработать и за грузчика, и за гребца. Ох, я тебе скажу, непростое это дело — воду брать с берега без причала. Спина потом неделю стонать будет.

После полудня «Черный альбатрос» приблизился к острову настолько, что можно было оценить всю унылость тамошнего пейзажа. Плоский блин, брошенный в море и почему-то не утонувший. Скудная трава, чахлые кустики, несколько корявых деревьев на берегу бухточки — вот и все достопримечательности.
В бухте стоял корабль, почти точная копия нашего. Только мачта у него была заметно выше и на носу вместо черной образины, которую можно принять за птичью голову только после ведерной порции забористой бормотухи, торчала образина рыжая. Так как я был трезвее стеклышка, то понять, что она изображает, не сумел.
Просветил все тот же Стред:
— «Рыжий пес», лоханка старшего Шнерха.
— Чего это они тут встречу затеяли?
— Так не первый раз уже. Удобное место. До северян рукой подать, вдвоем безопаснее. Да и подвернуться добыча может, которую в одиночку взять трудно.
— Добыча? А я думал, мы только торгуем.
— Ага. Это дело мы уважаем. Только если подворачивается что-то бесплатное, то мы не отказываемся. Простой товар берут деньгами, а бесплатный товар чем берут? Не знаешь? Эх, молодежь-молодежь… Железом его берут… железом.
— У меня даже ножа нет, если драка случится.
— А зачем тебе нож, такому прыткому? Выдаст тебе Шнерх палку заостренную, и ты всех разгонишь.
Стред заржал над собственной шуткой (по мне, так не смешной) и поспешил уже гораздо громче описать ближайшим морякам свое видение вероятной битвы и место новичка в ней. Каждый неприятель, мол, получит по палке в глаз, покалеченных рабов купят за меньшую цену, виновнику за порчу потенциального товара устроят взбучку. Слушателям это понравилось — тоже заржали.
А вот мне было не до смеха. Тут бы «Альбатрос» надо как-то ухитриться захватить, и вдруг еще один корабль подворачивается.
Задача усложняется как минимум вдвое.
Плюнуть на запланированный бунт и попытаться уйти, когда доберемся до северного берега моря? Но еще неизвестно, как там получится, да и гребцов, если откровенно, бросать некрасиво. Пусть, кроме перемигиваний, никакого общения не было, но я уже за них в ответе. Вот такая у меня черта характера. Слабость это или сила, не могу понять, но надо постараться и самому уцелеть, и Нью вытащить, и этим бедолагам помочь.
На подходе к берегу парус спустили, дальше пошли на веслах. Мешающих течений здесь не было, ветер тоже не препятствовал, и маневры много времени не заняли. «Черный альбатрос» встал неподалеку от «Рыжего пса», еле заметно покачиваясь на двух якорях. К борту подтянули лодку, прежде болтавшуюся за кормой, и на берег отправилась первая партия людей и пустых бочек. Там, на широком пляже, их поджидали коллеги с другого корабля. Человек пятнадцать. Правда, праздно стояла едва треть, остальные возились со срубленными деревьями, работая топорами, пилами и огромными рубанками. Или поломка приключилась, или какие-то детали про запас делают, чтобы без дела не стоять.
Меня приставили к процессу извлечения пустых бочек из трюма и погрузке их на снующую туда-сюда лодку. А затем и самому пришлось покинуть корабль — на берегу потребовались мои руки.
Первые шаги на суше были неуверенными. Но я уже сталкивался с этим явлением — привык. Так что классической моряцкой походкой направился вслед за всеми в сторону рощи, где, судя по суете, и располагался источник пресной воды.
Мои выводы оказались правильными — воду брали именно там. Сам источник выглядел невзрачно: лужа с вытоптанными берегами. И вытоптали их не только что. Или место популярное и пользуется им не только родня Шнерхов, или эта семейка слишком часто сюда заглядывает.
Воду наливали с помощью черпаков, причем делать это приходилось очень аккуратно, не беспокоя муть на дне. Работа простая, монотонная, оставляла возможность поглядывать по сторонам в моменты, когда выливаешь в бочку, а слушать вообще непрерывно можно было.
Я этих возможностей не игнорировал, но ничего интересного не происходило до тех пор, пока от второго корабля не пришла лодка с очередной порцией пустых бочек. Помимо них прибыл пассажир, не задействованный на веслах. Еще издали мне стало казаться, что где-то я его уже встречал. Невысокий, толстый, но не обрюзгший. Эдакий аккуратный пончик с круглым лицом и неровной прической.
И тут я вспомнил.
Ну что за невезение! Этот мир не просто тесен — здесь не протолкнуться от знакомцев. Причем появляются они в самые неподходящие моменты.
Нар Гердо. Как он тогда представился: негоциант из статусного города Леполь. «Статусный» у демов обозначает, что вместо землевладельца-аристократа правит там наместник императора или префекта провинции. Хотя сейчас это без разницы. Встречался я с этим купцом при весьма специфических обстоятельствах. Корабль под названием «Беро», совладельцем которого он являлся, подвернулся моей эскадре по пути к Железному Мысу. Так как шли мы туда с целью грабежа, пренебрегать возможностью прихватить дополнительное судно под добычу не стали. Но и не зверствовали — никого при экспроприации не убили. Зачем проявлять жестокость в отношении мирных купцов, не оказавших даже символического сопротивления?
Сейчас я сильно сожалел о своей гуманности. И постарался превратиться в невидимку. Или хотя бы в малоинтересного типа, на которого никто не станет бросать внимательных взглядов. Вжал голову в плечи, держался к купцу исключительно спиной, не показывая лица. И прикидывал, что же делать в случае, если меня все же опознают.
Вариантов было немного, и хороших среди них не подворачивалось.
Будь на мне кольчуга и шлем, да еще Штучка в руках и матийский меч на поясе, можно было бы устроить неплохую резню. Народ снует то с кораблей, то назад, на берегу их пара десятков с хвостиком. Остров просматривается от берега до берега, затаиться на нем никто не мог, так что моряки считают, что обстановка безопаснее не придумаешь. Отсюда их беспечность. Многие расстегнули пояса, побросав их вместе с оружием на землю, — так проще работать. Те же, кто этого не сделал, тоже не ожидают неприятностей. Если начать их резать, за первые, самые благодатные мгновения, пока не опомнятся, можно легко прикончить или покалечить человек пять-шесть. Остальные, конечно, навалятся толпой, но толпа эта окажется уже куда реже. К тому же психологически сложно атаковать противника, который только что продемонстрировал свои таланты таким кровавым способом.
Перебить всех вряд ли получится, не настолько я устрашающе хорош. Зато можно нанести серьезный урон, не дав себя убить, и быстро отступить вглубь острова, пока дело не дойдет до сетей и окружения копейщиками. Это ведь не воины — купцы. Риск и кровь им ни к чему. Имеются неплохие шансы, что попросту бросят меня здесь. Даже если в командах имеются лучники (а луков я до сих пор не замечал), кольчужного достать им будет трудно. Особенно если он не станет облегчать им задачу.
Пустые размышления: у меня ни доспехов, ни Штучки, ни матийского свинореза. Штаны да рубаха. Даже гвоздь на деревяшке, который припас тайком от всех, остался в укромном местечке на «Альбатросе». Мне просто некуда его было прятать на теле при таком гардеробе.
Сбежать? И куда потом? На этом острове даже крысе спрятаться будет непросто, а я куда крупнее. Бросать меня не станут, потому как не будут бояться. А раз так, то ни один не пропустит такого развлечения, как охота на безоружного стража.
И Нью не вытащу, и сам долго не пробегаю.
Скомандовали прекратить черпать. Уровень воды в луже сильно упал, надо было подождать, прежде чем поднимется. «Альбатросовцы», пользуясь моментом безделья, принялись с удвоенной интенсивностью трепаться с матросами второго корабля. Меня их беседы интересовали мало: я шевелил ушами, пытаясь понять, о чем разговаривает Нар Гардо с нашим капитаном. Но слишком далеко — ни слова не доносилось. Оно и к лучшему, ведь чем ближе подойдут, тем выше шансы, что опознают.
Хороший момент помолиться богам. Кто знает, вдруг бы помогло. Но я его не использовал.
Капитан и купец прогуливались от берега вглубь острова и медленно, но неотвратимо приближались к источнику. При этом они не переставали общаться, и вскоре я начал различать отдельные слова. Болтовня матросов сильно мешала, и понимал я не все, но многое.
Шнерх, судя по всему, не ожидал увидеть здесь толстяка, а хотел встретить старшего брата и дальше, уже вместе, пойти к северному берегу моря. Этот островок у них стандартное место встречи. Мало кто о нем знает из посторонних, а еще меньше заглядывает.
Но почему-то брат прислал вместо себя эту замену, а сам занялся какой-то срочной коммерцией, связанной с Альлабой.
И причиной этого изменения планов, похоже, был я. Точнее, мой рейд к Железному Мысу.
Нар Гердо претерпел по моей вине неслабые убытки и потому охотно согласился на предложение старшего Шнерха заменить его для одного выгодного рейса. Вместо оплаты было обещано позволить ему выкупить за свои средства некое количество единиц живого товара у северян. Нашему капитану это не нравилось. Он бубнил одно и то же: лучше, чем его брат, никто вести дел с подпольными северными работорговцами не может. Без его помощи придется трудновато, а то и беда случится. И будет вдвойне рискованно, если без него идти двумя кораблями. Опасность быть замеченными не тем, кем надо, возрастает, а старший Шнерх мастер во всем, что касается подобных неприятностей. Упомянул пару имен, судя по всему, своих партнеров, особо настаивая, что оба сильно взвинтят цены, не увидев привычного покупателя.
Парочка подошла к источнику в тот момент, когда тема разговора у них сменилась. Теперь я слышал каждое слово.
— Вы в Прорву по пути заглядывали? — спросил Нар.
— Само собой, как с братом уговорено было.
— И как там получилось?
— Из свежих только один корабль, но поживиться там ничем не вышло. Так… сущие крохи.
— Странно… Летом у Прорвы самый сезон.
— Но только не этим летом. Совсем притихла. А на острове людей нашли.
— Людей?! Прорва затягивает корабли со всего моря, но люди при этом умирают! Так всегда было! Ни разу никто не выжил!
— А я разве сказал, что они с тем кораблем попали?
— Тогда откуда взялись?
— Одна девчонка, стукнутая какая-то, ничего спросить не получается, так что не знаем, откуда она. И парень из Альлабы. Ухитрился на плоту прийти, когда северяне город сожгли.
— Постой. Это как же его от Альлабы в такую даль занести могло?
— Дело трудное, но невозможным его не назовешь.
— Верится почему-то плохо. Врет небось.
— Да ты сам его расспроси. Вот он, рядом. Эй, расскажи моему другу, какими ветрами тебя из Альлабы к Прорве занесло.
Существовала ненулевая вероятность, что Нар Гердо страдает плохой памятью на лица и потому, постаравшись придать себе максимально дурацкий вид и скривив рожу, будто при гнойном флюсе, я нехотя развернулся и пробурчал:
— Куда ветер дул, туда и занесло.
К сожалению, надежда на плохую память не оправдалась. Вытаращившись на меня, будто на призрак, обнаруженный возле своей кровати в полночь, купец завопил во всю мощь легких:
— Да это же страж! Вяжите его! Да не стойте пугалами!
Попробовать дальше притворяться скользким малым из Альлабы? Что-то мне подсказывало: не получится. Кому больше поверят: найденному на необитаемом острове новичку или хорошо знакомому коллеге по торговле рабами?
Вопрос риторический…
Что мне оставалось делать в этой ситуации? Выходов, полностью бы решивших возникшую проблему, не имелось вообще. Времени для рассуждений тоже. Поэтому долго думать я не стал. Пока народ изумленно моргал, не успев начать реагировать на истошный крик купца, я от всей души размахнулся черпаком и влепил им купцу между глаз с такой силой, что посудина отлетела от рукояти.
После чего, швырнув рукоять в лицо Шнерху, припустил наутек. Конечно, я не забыл, что скрыться здесь невозможно, но, во-первых: один перспективный вариант все же имелся; и во-вторых: не оставаться же на милость контрабандистов!
Стражей на юге любят меньше, чем матийцев.

Глава 13
ДИВЕРСАНТ

Может, и мало кто поверил в заявление Нара, но погоня началась тотчас. Наверное, привыкшие иметь дело с рабами на бегущего человека отреагировали рефлекторно. За спиной послышалось улюлюканье, требования немедленно остановиться, но я лишь прибавил скорости, хотя и так до этого шел вроде бы на максимуме.
Как уже упоминал, остров не отличался буйной растительностью. Деревья по пальцам можно пересчитать, причем все они растут лишь возле источника, с кустарниками дела обстоят чуть лучше, но все равно настолько плохо, что даже кошке не спрятаться. Не знаю, в чем причина такой ботанической бедноты, но сейчас она играла против меня. С учетом того, что рельеф здесь почти идеально плоский, беглого стража можно было легко наблюдать с одного края до другого.
Впрочем, вру. Так не получится. Хоть рельеф и смахивает на днище сковороды, но в центре все же присутствовала слабовыраженная возвышенность. Она скроет меня от взглядов погони, но лишь до того момента, когда контрабандисты на нее заберутся.
И что потом? Бегать от них до темноты? Летом вечереет поздно, так что марафон получится тот еще. Они, правда, устанут куда быстрее. Вон на старте как оторвался — далеко им до меня. Но тоже ведь не дураки: разделятся на несколько групп, возьмут в полукольцо, прижмут к берегу — и там мне хана. Разве что морем вырваться? Сработает такое лишь раз, а потом они начнут использовать лодки.
Нет, бесконечно играть с ними в догонялки — проигрышный для меня вариант.
Я придумал кое-что другое, но для этого мне требовалось выполнение двух условий. Первое: надо обогнать погоню настолько, чтобы к моменту, когда она достигнет середины острова, оказаться на противоположном берегу. Второе: местная растительность пусть и скудна, но обязана мне кое-что подарить.
Так быстро я никогда в жизни не мчался. Не обращая внимания на колючки, впивающиеся в босые ступни, не оглядываясь, выбросив из головы все лишнее, ведь мысли тоже своего рода груз, а бегуну не следует себя обременять.
На бегу я хватался за стебли разных видов высокой травы. Почва здесь каменистая, слой ее тонок, так что обычно растения вырывались с корнем. На бегу изучая находки, забраковывал их одну за другой, пока не остановился на приемлемом варианте.
Оторвал от облюбованного стебля корневую систему и верхушку, обгрыз концы, счел результат удовлетворительным — и дальше мчался, уже не отвлекаясь на уничтожение флоры.
В диаметре остров был не более двух или двух с половиной километров. Я, наверное, рекорд поставил по бегу на эту дистанцию. До финиша, располагавшегося на береговой черте, добрался, дыша как паровоз и радуясь, что этот клочок суши не оказался чуть больше. Такое ощущение, что еще десяток метров — и подох бы. Хоть и несерьезное расстояние, но попробуй его преодолеть, не жалея легких, босиком по камням, колючкам и проплешинам, рыхлого песка.
Финиш оказался условным. Я задержался на нем лишь на минуту, если не меньше. Все это время не стоял, а занимался необычным делом. Сперва скинул рубаху, затем сделал из нее что-то вроде жгута, перетянув левую ногу в районе колена прямо поверх штанов.
А затем в левую же штанину набросал несколько увесистых камней. Найти их на галечном пляже можно не двигаясь с места.
Далее продолжил путь, но уже не бегом, а шагом. Все же не настолько я крут, чтобы мчаться по дну морскому лошадиным галопом. В темпе преодолев полосу мелководья погрузился по грудь, затем по шею. Начал задирать голову, но с каждым шагом волны мешали все больше и больше. Пришлось задержать дыхание. Левая штанина работала как якорь, и меня не выбрасывало наверх. Я двигался будто водолаз в тяжелом костюме.
Водолазу сверху подают воздух, а мне нет. Но это исправимо. Достигнув глубины, где голова находился ниже уровня моря даже в промежутках между волнами, я засунул в рот тот самый обгрызенный стебель. Не знаю, что за траве он принадлежал, но толщины приличной и внутри пустой. Эдакая трубка. Остается ее продуть и попробовать снабжать себя кислородом с ее помощью.
Получилось не так удобно, как предполагалось. Длина трубки оказалась недостаточной, и ее нередко заливало волнами. Но я быстро научился определять эти моменты, после чего продувал свой дыхательный прибор, так что не так уж много морской воды принимал. Волны создавали и другую проблему. Пусть основная их энергия приходилась на поверхностный слой, но и глубину затрагивало. Мое тело шатало туда-сюда, приходилось прилагать усилия, чтобы удерживаться на месте.
С диаметром тоже проблема получилась: слишком мал, и приходилось затрачивать немалые усилия, чтобы доставлять в легкие более-менее приличные порции воздуха. Наверное, наверху при этом чуть ли не свист раздавался. Остается надеяться, что шум волн заглушит подозрительные звуки.
И еще у меня не было часов, а день выдался пасмурным, солнца и на воздухе не разглядеть, а уж под водой тем более. Можно лишь гадать, сколько времени я тут просидел.
Казалось, что целую вечность.
Чтобы хоть как-то отвлечься от тягот, я начал размышлять: а чем же сейчас занимаются контрабандисты? Народ они пусть и бесхитростный, но все же не настолько, чтобы уверовать, будто страж провалился сквозь землю. Подумают, что утопился? Тоже вряд ли. Догадаются, где укрываюсь? Это нехороший и весьма вероятный вариант. Тогда им останется взять лодки и тщательно прочесать прибрежную полосу с этой стороны острова. Как ни тонок стебелек и как ни слабо выдается из воды, а все равно заметен. При невезении его даже с берега засечь смогут — ведь до него и сотни шагов нет.
Попробовать переместиться по дну на другую сторону острова, ближе к источнику? Уж там меня искать станут в последнюю очередь. Но в движении я стану куда заметнее. При слабом волнении трубочка будет оставлять на поверхности кильватерный след, что может издали броситься в глаза. Ведь нет ни малейших сомнений, что по берегу сейчас носятся группы преследователей, пытаясь понять, куда ж я подевался. Видеть их я не могу, потому как не имею перископа. Высовываться для наблюдений — гиблый вариант: быстро попадусь.
Надо сидеть на месте и надеяться.
Надеяться на то, что не заметят.
Как ни странно, подводный мир богат звуками. Шипят пузырьки возле уха ныряльщика, доносится набат прибоя, со скрипучим, ни на что не похожим треском бьют друг о друга потревоженные камни. Морские организмы тоже не столь молчаливы, пусть и говорится: «Нем как рыба». Нельзя сказать, что они разговорчивы, но послушать можно. Шелест непрестанной работы водных фильтров вездесущих мидий, что-то скрипит, булькает, хлюпает и даже попискивает.
Среди всех этих звуков я спустя не знаю сколько времени (похоже на вечность) уловил непривычные. Ритмичные, непонятной природы и какие-то подозрительные.
Подозрительные главным образом оттого, что их источник приближается, судя по нарастающей громкости звуков. В какой-то момент пришел к выводу, что ничего хорошего мне от новостей ждать не приходится, а потому во избежание проблем будет нелишним замаскироваться еще лучше.
И я присел.
Само собой, трубочка оказалась много ниже поверхности, и дышать стало невозможно. Но именно этого я и добивался. Теперь заметить меня будет куда труднее. Море здешнее такой чистоты, что погрузи на пару метров газету — можно будет даже мелкие буквы разглядеть. И каждый камешек, каждую мелкую рыбешку, креветку или краба. Но не сегодня. Даже самая слабая рябь осложняет видимость, а уж волнение, пусть и незначительное, вообще не позволит наблюдать за глубинами.
Остается сущая мелочь: сидеть до тех пор, пока угрожающие звуки не начнут удаляться.
А они продолжали приближаться. И даже, будто издеваясь, делали это все медленнее и медленнее. Перед глазами начало темнеть, вся сила воли была занята лишь одним: не дать рту раскрыться в инстинктивном желании хлебнуть воздуха. В стороне показалась здоровенная тень, я смутно различил очертания лодочного днища и завихрения от погружаемых весел. Именно они являлись источником настораживающих звуков, так что я не зря присел. Преследователи прошли в трех метрах — уж с такой дистанции не заметить трубочку невозможно. Будь дно песчаным, светлым — я бы попался, несмотря на волны. Уж сильно бы выделялся пятном необычного оттенка. Но пестрота камней укрыла — спасибо им огромное.
Лодка прошла дальше, а я, мучительно борясь с собой, выдержал еще пару десятков секунд и, уже едва не теряя сознание, встал, отчего в глазах потемнело, а поджилки охватила ватная слабость. Чудом на ногах удержался и сумел продуть трубку, проделав это как можно незаметнее.

Еще два раза пришлось приседать при угрожающих звуках. Но больше они не приближались настолько, как в первый раз. Не думаю, что слышал их с приличного расстояния. Скорее обе лодки крейсировали на этой стороне острова туда-сюда на разном удалении от берега. Искали меня очень дотошно.
Но тщетно.
Я промерз до позвоночника, меня тошнило от невольно проглоченной морской воды, пошатывало от усталости, и почему-то болели уши. Самые смелые крабы пару раз пытались отхватить кусочек от голой ступни, мелкие рыбы щекотали ноги, но все это я терпел, дожидаясь своего часа.
И дождался.
Под водой, может, и плохо видно, но не заметить наступления вечера трудно. А уж ночи тем более. Даже если закрыть глаза, становится понятно: в мире происходят изменения. Хоть и говорят, что в темноте вода теплее, но попробуй просиди в ней столько часов — и без колебаний заявишь обратное. Еще как холодает.
От первоначального плана начать в потемках выдвижение вдоль береговой линии, не выбираясь на сушу, решительно отказался. Вода мне надоела до чертиков, к тому же замерз. Рейд в таких условиях отнимет все силы. Пусть по суше опаснее, но предпочитаю рискнуть.
На берег выбрался сильно пошатываясь, причем не из-за груза в штанине. Избавился от камней, накинул на плечи мокрую рубаху, поежился. Темень кромешная, на небе ни звездочки, и моросит мельчайший дождь. Из тех, когда трудно заметить капли, но в итоге оказываешься мокрым.
Отличная погодка для черных дел.
Что за дело я задумал? А что еще можно задумать, кроме нападения? Не вечно же отсиживаться под водой. Страж — слишком лакомая добыча, чтобы его оставили в покое. Будут искать день за днем, пока не найдут или сам не сдамся от жажды и голода.
Не надо думать, что за часы, проведенные в море, я растворил там остатки разума будто сахар в кипятке. Нет, я прекрасно понимаю, что лихая атака на два корабля, пусть даже небольших, ничем хорошим для меня не закончится. И потому, в зависимости от обстоятельств, собирался придерживаться трех планов.
Первый — скромный: вытащить Нью из трюма, угнать лодку и двигаться на север, до материка. По моим прикидкам, он не должен быть далеко.
Второй — не слишком скромный: пробраться в трюм, снять с гребцов оковы, далее толпой вырезать команду, сняться с якоря и отправиться на север.
Третий — наглый до неприличия план: пробраться в трюм, снять с гребцов оковы, далее толпой вырезать команду, затем то же самое проделать со вторым кораблем, сняться с якоря и отправиться на север.
Что из задуманного осуществится, я не знал. Ничего, буду действовать по обстановке.

Если первый раз, днем, я пересек остров от берега до берега за считаные минуты, то сейчас, во мраке, у меня ушли на это долгие часы. Я крался как хитрая кошка к дверце холодильника, замирая при каждом шорохе или даже подозрении на угрожающий звук. Двигался зигзагами, чтобы обойти всю площадь острова. Ночь была темна и… безлюдна. Странно, но даже на вершине в центре контрабандисты не оставили поста. А я ведь на это рассчитывал. Два-три моряка для меня не такая уж проблема. Главное — отобрать топор, копье, меч — хоть что-нибудь. Пусть у меня лязгают зубы от холода, но у них начнут лязгать от страха, когда поймут, на какого бойца нарвались. Прикончу без шансов, потому как выбора у меня нет, а загнанный в угол, дерусь отчаянно. Ну а дальше уже буду действовать не с пустыми руками.
Увы — этот план осуществляться не желал. В такой темени даже кости трухлявой на берегу не найти, так что мне остаются лишь камни. Или попытаться среди деревьев пошарить? Увесистая палка тоже пригодится.
Но, вспомнив те деревья, от идеи отказался. Нечего там ловить. Сухие ветви напрочь отсутствуют — матросы их прибрали на топливо, а живую я буду зубами грызть до утра. Можно, конечно, попробовать сломать, но надо быть полным идиотом, чтобы не понять: на кораблях в сотне метров от берега в тихую безветренную ночь этот звук будет слышен не хуже пушечного выстрела. Обойдусь без предупреждений о своих действиях, я должен начать осуществление своих трех планов как можно неожиданнее.
Не то что дубину — я саму бухточку с трудом нашел. Выбравшись к берегу, пошел поначалу не в ту сторону и поздно почуял неладное, когда слишком долго двигался, не встречая знакомых мест.
Пришлось возвращаться, но и теперь едва не пропустил нужного места. Темень была такая, что не заметил, как изгибается берег. Казалось, что так и двигаюсь по прямой. Потому прошел бы бухту без остановок, не наткнись на следы лодок. Их далеко вытаскивали на берег при разгрузке, а при погрузке тяжелые бочки и доски, по которым их закатывали, оставляли в сыпучей мелкой гальке заметные углубления, в одно из которых я наступил. Будь дело в прилив — так бы и прошествовал мимо.
Долго напрягал глаза, но кораблей в бухте не заметил. Хотя время от времени там вспыхивали фосфоресцирующие изогнутые линии. Такое в здешнем море случается при слабой ряби, когда еле заметные волны накатываются на борт судна.
Если это корабли, почему они стоят без огней?
Подумав, я сам и ответил на свой вопрос. Да по одной причине: чтобы я их не видел. Боятся, гады, или что-то задумали. Но что такое можно задумать, чему свет окажется помехой?
Сформулируем вопрос иначе: чему он вообще может помешать. Ответов можно найти много, но очевиднее всех мне показался один. Хорошо известно, что из освещенного места непросто наблюдать за темным. В этом легко убедиться, если зажечь в комнате все лампы и выглянуть в окно в полночь, после чего все выключить и вновь подойти к окну. Разница весьма заметная. Если кто-то хочет, чтобы его наблюдатели не прозевали появления врага, надо не мешать их зрению лишними огнями.
Итак: меня ждут.
Что ж, не так уж трудно догадаться, что я могу попытаться добраться до кораблей. Но насколько тщательно они следят за акваторией? Если человек десять на носу и по бортам, то мне ни за что не выбраться на палубу. А если один-два и смотрят только в сторону берега, то шансы неплохие.
Контрабандисты не показались мне людьми, хорошо знакомыми с военным делом и двадцать четыре часа в сутки ожидающими от мира самых изощренных пакостей. Мне даже командиров нескольких от довелось однажды неслабо обмануть, поймав всю ораву в брошенной корчме, где они так неосмотрительно расположились на ночлег, не проверив местности на предмет неприятных сюрпризов. Пусть не мину, но следы мои могли заметить и насторожиться. Но нет же, предпочли оказаться разорванными в клочья, радостно греясь вокруг коварного очага.
Среди контрабандистов нет вожаков от. Они должны быть куда беспечнее. Надо полагать, наблюдение за морем ведется кое-как. Даже удивлен отсутствием фонарей.
И насторожен. Может, эти как раз куда осторожнее вояк себя ведут. Шакалы, всего опасающиеся. Тогда мне не поздоровится.
В любом случае все мои предположения — это просто допущения. Я не знаю, что меня ждет на палубе или в воде под бортом. Остается лишь действовать — или отказаться от замыслов.
Отказываться я не стал.

Я не видел кораблей, зато прекрасно помнил, где они располагались. Чуть ли не на ощупь исследовал бухту, напился из источника, выбрал удобный и увесистый камень, забрался в воду, поплыл. К «Черному альбатросу» вышел удачно. Чуть в стороне от носа, но не так далеко, чтобы его не заметить.
Теперь надо было подумать. Я прекрасно помнил, что корабль стоит на двух якорях, отданных с носа и кормы. Это надежно удерживает его на месте и смягчает болтанку. Если действовать по плану-минимуму, то надо попасть на корму, где держат Нью. Таким образом, забираться по ближайшему канату будет не самой умной затеей, ведь потом придется преодолевать всю палубу, а там наверняка засели наблюдатели.
Зато на носу имеется «технический люк», через который можно вычерпывать воду из трюма и таскать гребцам еду и питье. К ним, правда, есть еще кормовой люк, он основной и располагается рядом с дверьми кают капитана и офицеров, к тому же прекрасно просматривается с площадки, где стоят рулевые, а там, как правило, и днем и ночью кто-то есть. Так здесь принято.
Если пробираться к рабам, то только через носовой люк — так безопаснее.
На ночь носовой люк запирается, причем не только снаружи, но и изнутри. Мера предосторожности на случай, если кому-нибудь из команды придет в голову попробовать освободить гребцов. Тогда ему волей-неволей придется пользоваться кормовым, а это легче заметить.
Есть еще вариант: сломать запор на носовом люке. Но внутренняя деревянная щеколда поддастся грубой силе с таким треском, что перебудит весь корабль. Это так считается. Наделе я в процессе матросской работы однажды занимался ремонтом люка и сделал там кое-что, не предусмотренное приказом.
Теперь люк при желании можно открыть тонкой железякой, причем почти без шума. Например, обычным гвоздем.
Гвоздь у меня был. Причем необычный. Хорошо заточенный, очень длинный, посаженный на деревянную рукоять. Вся проблема, что именно сейчас он был не у меня, а под притолокой двери, с которой начинается спуск в матросский кубрик. Достаточно протянуть руку, встав на входе, и он окажется в ладони.
Решено. Надо начинать с кормы — другого выхода не вижу. А если там обнаружится глазастый дозорный, можно будет попытаться его тихо снять с помощью своего зловещего гвоздя, после чего воспользоваться тамошним люком к гребцам, не связываясь с тем, который на носу.
Это, конечно, если дозорные не дежурят по двое — снять бесшумно пару куда труднее.
Кормовой якорный канат нашел без труда. Вскарабкаться по нему — тоже невеликий труд. Самый опасный момент — перебраться через планшир. Если на палубе поблизости кто-то околачивается, мгновенно поднимется тревога.
Попытался заглянуть, что-нибудь рассмотреть. Ночью я не слеп, на зрение не жалуюсь, но все же не настолько зряч — ничего не увидел.
Ну и ладно. Будем считать, что наблюдатели (явные или мифические) также ничего не видят.
Палуба встретила меня еле слышным шлепком мокрых ступней по доскам. Звук этот показался мне громом небесным, и я пару минут стоял в позе заспиртованного морского конька, ожидая неприятных последствий.
Пронесло: тишина, и никого не видно.
Дальше двигался чуть увереннее. Не зря я здесь столько дней отбатрачил, могу с завязанными глазами от носа до кормы добраться, ни разу не споткнувшись. Хоть никого пока не заметил, старался идти так, чтобы меня было труднее увидеть со стороны правого борта. Именно там должны располагаться наблюдатели, ожидающие моего приближения со стороны берега. Подвижная рея с убранным парусом, блоки лебедок — я ничем не пренебрегал в качестве укрытия.
А вот и дверь в кубрик. Увы — заперта. За ней лестница в двенадцать ступенек, а внизу крошечное помещение в три ряда, заставленное узкими дощатыми нарами. Духота там даже на нижних та еще, так что народ туда спускается лишь поспать, причем не в любую погоду.
Погода сегодня такова, что все не занятые в дозорах должны спрятаться.
Сидят там безвылазно? Как бы не так. Кто-то может проваляться до утра, у других проблемы с кишечником, нередкие на корабле, или просто лишку воды выпили вечером. Так что туда-сюда люди слоняются, и скрип петель никого не настораживает.
А вот палубные наблюдатели, которые должны сидеть у правого борта, на звук обязательно обернутся. Человек такое создание, что не может этого не сделать. И что они увидят? Да ничего. Я буду темной тенью на фоне темного же возвышения кормы. Очередной некто, выбравшийся отлить или уже возвращающийся обратно.
Дверь заскрипела просто оглушающе. У меня от этого звука едва у самого кишечные проблемы не случились, но, не останавливаясь ни на миг, шагнул внутрь, в смрадную тьму, развернулся, на ощупь нашарил шершавую рукоять, потянул.
Все: теперь я при оружии.
Кованый четырехгранный гвоздь на кривой рукояти, к тому же плохо закрепленный, но уверенности прибавилось раза в три.
Теперь куда? За борт, потом опять по канату на нос и далее к тамошнему люку?
Отличный вариант. Самый лучший. Ведь я уже убедился, что у кормового каната опасностей нет, а вот пешая прогулка через всю палубу продолжала казаться опаснейшей затеей.
Нет уж — лучше проверенным путем. Пусть даже он проверен лишь наполовину.
Выбрался из кубрика, прикрыл за собой дверь все с тем же скрипом, заставившим в очередной раз похолодеть. Но, как и в первый раз, никто не появился или не окликнул из темноты. Вряд ли оглохли настолько, что в такую тихую ночь ничего не слышат. Просто звук обыденный, не настораживает.
Будь я понаглее и поглупее, мог бы вернуться, чтобы переколоть всех обитателей кубрика. Но я не один раз применял против людей куда более серьезное холодное оружие, чем смехотворный гвоздь, и прекрасно знал, что редко кого удается свалить сразу замертво, без движения и звука, чтобы не дернулся, не закричал. Не надо думать, что матросы спят настолько крепко. Непременно услышат, поднимутся, и в тесноте никакое «кун-фу» не спасет. Я им, конечно, немало крови могу успеть пустить, но результат, скорее всего, окажется не в мою пользу.
Нет уж — рисковать по-глупому нам нельзя.
Убедившись, что никто не заинтересовался дверным скрипом, я было направился к якорному канату, но тут, как говорится, бес попутал. Наплевав на все планы, развернулся к люку, ведущему к малому трюму. Там хранятся припасы, и там же располагаются клетушки для рабов. В одной из них Нью, и я прекрасно помню, в какой именно.
Наверное, многочасовое сидение в морской пучине плохо сказывается на адекватности. Потому что, позабыв про все, я пошел искать девушку, чтобы вытащить ее и посадить в лодку, которая болталась у кормы. Если не выгорит с рабами, отчалю с нею вместе.
Ну не идиот ли?! Часа через два начнет светать. За это время далеко я уйти не смогу. Весельная лодка, к тому же тяжелая, управлять ею должны четверо гребцов, даже из поля зрения не скроется к тому моменту. Корабль ее легко догонит, и тогда…
Ни о чем этом я сейчас даже не подумал. Просто открыл люк трюма, с минуту послушал, убедился в отсутствии подозрительных звуков, начал спускаться по лестнице.
И тут кое-что случилось.
Человек я не сказать чтобы впечатлительный, но даже мне стало настолько не по себе, что едва не заорал. А вы бы не заорали, если бы в полной темноте и тишине вас, спускающегося в зловещий мрак трюма, внезапно схватила за ногу холодная рука?
Но орать я не стал.
И не стал изо всей силы удерживаться за лестницу, сопротивляясь грубой силе. Более того — я ей подчинился. Разворачиваясь, полетел на стоящего внизу противника. Это точно не Нью — у нее ладони раз в пять поменьше этих лапищ, так что жалеть не надо.
Столкновение вышло бурным и неожиданным для неизвестного здоровяка. Он ведь в этот момент тянул меня на себя, а я неожиданно поддался и даже более того — свалился всем телом. Противник не устоял, завалился, причем я оказался сверху, чем и воспользовался. Начав его еще в падении раз за разом колоть в грудь и шею, не прекратил своего занятия и на полу. Гвоздь то с легкостью прошивал мягкие ткани, то тормозил о кости. Я бил с пулеметной скоростью, стараясь не наносить сильных ударов, от которых мое неказистое оружие может слететь с рукояти. Пусть раны будут неглубокие, зато многочисленные.
Во тьме заорали, в меня брызнуло горячим и тошнотворным. Сплевывая чужую кровь, я второй рукой нащупал горло противника, врезал по кадыку костяшками пальцев, начал подниматься. Меня уже никто не удерживал, и надо было спешить. Успеть подняться по лестнице и сигануть за борт, пока не перекрыли путь отхода. Надо признать, что план не удался, и единственный выход — отступить, чтобы разработать новый и позднее осуществить.
Меня опять схватили на лестнице, и опять за ноги. Но на этот раз я не стал коршуном слетать на врага. Банально нет времени на новое убийство. Крик ведь наверняка слышали, да и один матрос, оказавшийся в трюме, — это случайность, а два — уже система. Или засада, или усиленные меры безопасности. И в том и другом случае действовать надо как можно быстрее.
Так что ограничился ударом второй ногой. Попал, похоже, удачно, но негодяй не отпустил, а вместо этого потащил еще сильнее. Понимая, что вот-вот и меня оторвут силой, все же поддался сам, обрушившись на второго противника. Этот оказался чуть ловчее, ухитрился перехватить мою руку с оружием после пары ударов. Левой рукой я попытался достать его кадык, но ушлый тип прикрыл его подбородком. Мне ничего не оставалось, как вбить пальцы ему в глазницы.
Позабыв про все, тот, скверно ругаясь, ухватил левую руку двумя лапами. Уже не жалея оружия, я со всей дури вбил острие в грудь, заставив войти на всю длину.
В этот миг спину хлестко накрыло сетью.
— Огня! Огня! — хорошо знакомым визгливым голосом негоцианта Нара Гердо заорали сверху.
Вот ведь гад везучий. Голова у него оказалась покрепче черпака.
Итак, на палубе меня уже ждут. Я в западне. Очень плохо, но зато теперь не надо ломать голову над дальнейшими планами.
Мне остается лишь одно: чтобы эти твари на всю оставшуюся жизнь (надеюсь, недолгую и переполненную разнообразными страданиями) запомнили последний бой стража Дана.
Оружие легко вышло из раны. Видимо тяжелой, потому что противник хоть и брыкался, но хватался за меня без прежнего энтузиазма. Судя по шуму, рядом действовали еще как минимум двое. Они не лезли в драку, лишь продолжали набрасывать на меня сети. А я не пытался им мешать. Прижал руки к телу, вдавил голову в плечи, пополз подколодной змеей по полу, раздвигая путы макушкой.
Наверху раскрылся люк, по глазам резануло желтоватым светом масляного фонаря.
— Вяжите его! Вот он! — прокричал все тот же Нар Гердо.
Какой же омерзительный у него голос…
Потемнело, кто-то спускался вниз, заслонив телом освещенный фонарем проем люка. Мастера ловли людей сетями приободрились при виде поддержки и навалились с двух сторон тяжелыми телами, пытаясь удержать меня на месте.
Совершенно зря. Ведь верный гвоздь не подвел, не слетел с рукояти после сильного удара. Я все еще был вооружен и немедленно это продемонстрировал, начав дырявить бок первого противника. Заработав три раны за три секунды, он отпрянул в сторону с почти женским визгом, чем подарил мне чуточку свободы маневра. Я ею незамедлительно воспользовался, достав его напарника. Этот оказался покрепче или глупее. Раз пять или шесть успел попортить ему кожу, прежде чем он оставил меня в покое.
На спину навалился еще один. Похоже, тот, который успел спуститься первым. А за ним будто табун коней скачет — дробный топот деревянных подошв морских ботинок по лестнице. Сейчас здесь будет толпа.
Сильно подозревая, что дальше резвиться не получится, я до хруста в плече вывернул руку и опять не жалея оружия погрузил острие во что-то очень мягкое, податливое, будто топленое масло. Не грудь, а где-то ниже — до груди с такого положения не доставал.
А затем на меня будто слон навалился. Не знаю, сколько их было, но они прямо через сеть ухватили меня за руки, вскарабкались на спину, начали лупить куда попало. Но вроде бы не колюще-режущим. Кулаками, палками, подошвами ботинок — не более.
Сеть в этой ситуации сработала во благо. Сплетенная из толстой бечевки, с не слишком большой ячеей, наброшенная в несколько слоев, немного смягчала удары. Но при этом я ничего не мог поделать — она все же мешала. К тому же когда навалились новые противники, из ладони выскочила рукоять оружия, оставив его в ране. Я опять пустой, даже камень остался в кармане штанов, откуда его ни за что не вытащить — ведь мне даже пальцем трудно пошевелить.
Неорганизованная свалка длилась недолго. Фонарь опустился вниз вместе с толстяком-купцом, тот руганью и криками, более подходящими недорезанной свинье, а не человеку, привел сообщников в чувство, кое-как организовав их действия.
Итогом явилось то, что меня поставили на ноги, связав за спиной руки и крепко удерживая с двух сторон. Нар, осветив добычу фонарем, расплылся в омерзительной улыбке и в высшей степени издевательским тоном произнес:
— Ба! К нам никак заглянул сам сэр страж! Вот только попугая почему-то не вижу.
— Он сильно занят. Полетел гадить на могилы твоих предков.
— Вот как? А я думал, что вы его съели, когда голодали возле Прорвы.
— Этот урод убил Тьюча! — охнули за спиной.
— И Бро не встает, он весь в крови! — добавил уже другой.
— Молчать, дармоеды! — взвизгнул купец. — Не сметь меня перебивать! Перевяжите раненых и унесите их в кубрик!
По лестнице спустился капитан Шнерх. При виде меня он осклабился:
— Попался, подонок!
— Как личико, не болит? — участливо спросил я, приметив на его скуле солидную ссадину, оставленную тяжелой рукоятью черпака.
Мой вопрос капитана чем-то задел. Приблизившись, он от души врезал кулаком мне в живот, многообещающе прошипев сквозь зубы:
— Это только начало.
— А потом что? К мамочке своей повезешь, а то ее некому ублажать? Нет уж, лучше убей прямо здесь, потому как я у нее уже бывал, и мне это не понравилось.
На этот раз ударов последовало целых три. Только не надо подозревать меня в латентном мазохизме. Я не ради удовольствия провоцировал вожака контрабандистов, мне надо было заставить амбалов, держащих меня с двух сторон, чуть расслабиться.
И они расслабились, когда мое обмякшее после побоев тело повисло в их руках.
— Я из тебя дух еще выбью, — удовлетворенно произнес Шнерх, отступив на шаг.
Вот же дурак. На что он рассчитывал? Не боксер ведь. Это тебе не оплеухи рабам раздавать. Пресс у меня что надо, он и не такие удары выдержать может.
Месть моя была молниеносна. Взмах левой ноги с впечатыванием подъема стопы в ту область тела, которую футболисты оберегают двумя руками, стоя «стенкой». Амбалы не спали, навалились, потянув меня чуть назад. И этим лишь помогли при маховом ударе правой, угодившим сгибающемуся в три погибели капитану в лицо.
Удар вышел картинно-великолепным. Шнерха оторвало от пола, вернулся он на него уже не ногами, а спиной, с грохотом, от которого содрогнулся корабль.
Не убился, но в ближайшее время резвости у него поубавится.
Дальше веселиться мне не позволили. Заломили руки так, что дышать стало трудно. А сволочь-купец продолжил дело Шнерха, начав колотить в живот и грудь. Бил он куда слабее, чем капитан, но не скажу, что мне это сильно нравилось.
При этом скотина насмехался на все лады:
— Да ты, страж, глупец еще тот! Я сразу сказал, что та девка непростая и ты за ней непременно вернешься. И вернулся же, прямиком в наши сети. Скажи: где прятался сегодня? И что с твоим кораблем случилось? Или кораблями. Потонули в шторм, потому как вам, крысам северным, даже лужу не переплыть, не то что наше море?
И каждое его слово сопровождалось ударами, а иногда двумя. Мне оставалось лишь подбадривать его в ответ, чтобы не совсем уж отдавать инициативу:
— Не останавливайся. Твоя мама била лучше, но ты тоже ничего.
Шнерх, кое-как оторвавшись от пола, явил миру окровавленное лицо, сплюнул выбитыми зубами и разбитыми губами прошамкал:
— Повесить его!
— Это как это так: повесить?! — вскинулся купец, прекратив меня избивать.
— За шею повесить, на рее, — зловеще пояснил капитан.
— Да ты вконец спятил! Это ведь страж!
— Да плевать, кто он!
— Плевать?! А ты представляешь, сколько денег за него дадут серые?! Или тебе хватило одного удара, чтобы все позабыть?! О чем мы с тобой целый день толковали?!
Видимо, сильно опасаясь, что Шнерх от обиды приведет приговор в исполнение, невзирая ни на какие аргументы, Нар напрямую обратился к морякам, по сути подстрекая их к неповиновению:
— Этот человек страж! У нас их еще называют людьми холода.
— Мы и сами знаем, как и где стражей называют, — пробурчали за спиной хорошо знакомым голосом Стреда.
Так вот кто мне руки выворачивает?! Эх, а я ведь этому простодушному увальню даже симпатизировал…
— Зато вы не знаете, сколько денег отсыплют серые за живого стража.
— А ты что, часто стражами торговал, раз такое знаешь? — спросил все тот же Стред.
— Ты совсем дурак?! Никто и никогда живого стража им не отдавал!
— Тогда почем знаешь, что за него деньги большие дадут?
— А потому что он такой товар, которого ни у кого нет и никогда не было. Живой он на вес золота, ведь серым очень хочется узнать все об их ордене. Мертвый будет молчать, потому платить за него не станут. Ты понял, Шнерх?! Хочешь всех нас по миру пустить?!
— А ты разве нищий?
— Нищий? Ты не представляешь, какие это деньги.
— Да мы и без них в золоте будем купаться после этого похода, даже без всяких серых.
— Это если получится забить два корабля отборным мясом, а ведь может не получиться.
— Северяне обещали все сделать. Сейчас это будет проще: во время набегов меньше мешают, сам должен понимать.
— И что из этого?! Стража можно повесить?! Да за сотню самых отборных рабынь не выручим столько, сколько за него одного! Подумаешь! Пару гнилых зубов потерял! Да тебе за кроху тех денег вырастят полный рот! Челюсти будут как у мальчика!
— А я вот не уверен, что серые так уж много заплатят.
— За стража-то? Еще как заплатят. Надо сниматься с якорей — и назад, на юг.
— Нар, да ты спятил вконец! Мы еще не забрали рабынь!
— Да на кой нам с ними связываться при таких делах, если есть страж?
— За стража никто не знает сколько дадут, а вот за них дадут очень даже неплохо, и это знает у нас каждый. Тем более после того, что устроили северяне, цены должны вырасти. К тому же пропустим набег.
— Смешно! На севере всегда опасно, а сейчас, при набеге, опаснее, чем прежде. Может, торг и лучше, но золото кровью брать приходится. Зачем рисковать, если нет надобности? Ты видел, какой прыткий этот страж? Сбежит или помрет — и все! Ничего тогда не получим!
— Не сбежит.
— Ой ли?! Смотри, что он один натворил каким-то ржавым гвоздем! Один труп, один не жилец, и сильно порезанных двое. Еще и тебя достал, уже будучи схваченным. Нет, Шнерх, от этого живчика всего ожидать можно. Не удержат его простые замки.
— Удержат. Даже без замков не уйдет, — ухмыльнулся Шнерх и как-то очень уж зловеще добавил: — Дайте мне секиру.
Если до этого я с равнодушием выслушивал диалог пары жадных контрабандистов, то сейчас напрягся. Очень, знаете ли, неприятно, когда кто-то уверенным голосом обещает, что дает гарантию от побега некоего лица, после чего просит принести ему большой топор.
Видимо, Нара тоже насторожили эти слова, потому как он с опаской уточнил:
— Ноги ему рубить вздумал?
— Зачем ноги? Одной хватит. И вовсе не обязательно рубить.
— Эй! Да ты чего?! Помрет ведь!
— Не мешай. Учись у меня, как надо со строптивыми рабами обращаться. Слышишь, страж?! Ты теперь мой раб. Плохой раб. Тебя следует проучить. Наказать. Именно это я сейчас и сделаю. Спиной на пол его валите и держите за руки и за ноги.
Что я мог поделать? Да ничего. Только смотреть. Смотреть на то, как Шнерх, ухмыляясь, растягивает удовольствие. Разминаясь, взмахивает тяжелой секирой. Примеривается. Затем медленно, очень медленно заносит ее над головой, одновременно разворачивая лезвием назад. И начинает быстро опускать свое оружие, при этом чуть приседая. И глаза мои неотрывно наблюдают за обухом огромного топора, снабженного четырехгранной выпуклостью, предназначенной для дробящих ударов.
Судьба наконец решила, что с меня достаточно. Смилостивилась. Отрубился я мгновенно, толком не успев ощутить все, что испытывает человек, которому раздробили голень.

Глава 14
НОВЫЕ РАЗГОВОРЫ

— Угроза для ценного тела. Опасная ситуация. Значительные повреждения опорно-двигательного аппарата. Незначительные повреждения прочих систем. Шок. Состояние неудовлетворительное.
— Что там с ногой?
— Открытый перелом левой нижней конечности с раздроблением костной ткани. Повреждение крупных кровеносных сосудов. Кровопотеря. Нарушение кровообращения. Риск некротических процессов в поврежденной конечности. Угроза для ценного тела. Возможно получение дополнительных повреждений. Ситуация требует немедленных изменений.
— Вот как? В отпуск, что ли, съездить…
— Смысловое несоответствие. Отсутствие корреляций. Понятийное недопонимание. Рекомендую смену координат на неугрожающие для ценного тела. Необходимость. Краткосрочная перспектива. Требуются быстрые действия. Высокая скорость перемещения.
— С раздробленной ногой?
— Возможность исправления.
— Сам знаю. Но переломы залечиваются часами, и потом пару дней заметно хромать придется. А там человек двадцать на корабле, даже здоровому против такой кучи не справиться.
— Опасность потери ценного тела. Угроза доставки к интересующимся. Недопустимость этого. Рекомендация принимать любые меры. Меры, сопряженные с угрозой для ценного тела, считаю приемлемыми. Ситуация дает разрешение.
— Предлагаешь опять подключить свою голову непонятно к чему? Не поможет. Я ведь, что касается военного искусства, и так много оттуда утащить успел в прошлый раз. К тому же после этого у меня будет всего лишь несколько секунд, а потом чуть ли не в кому впаду.
— Несоответствие рекомендации. Рекомендую интенсификацию органических процессов без пиковых нагрузок. Кратковременность. Последующий линейный спад. Для ограничения периода спада рекомендую период интенсивного режима минимальный.
— О чем ты?
— Разгон через симбиотическую систему. С угрозой повреждения ценного тела. Кратковременный подъем физических характеристик. Без пиковых нагрузок. Рекомендую период использования минимальный.
— Уж не хочешь ли ты переключить меня в то состояние, при котором перерожденные расшвыривают народ будто котят?
— Принято соответствие. Рекомендован ограниченный разгон. Готовность к активации. Ожидание согласия активации.
— Я думал, что мне это недоступно.
— Принято. Симбиотическая система работает в некорректном режиме. Накопление сбоев. Неизбежность краха. Риск уменьшения периодов между перезагрузками. Недопустимость разгона из-за увеличения риска. Опасность необратимых повреждений. Опасность захвата интересующимися. Ситуация дает разрешение. Кратковременный разгон без пиковых нагрузок допустим.
— На кой хрен такое суперменство, если нога сломана? На одной, как ни разгоняй меня, особо не попрыгаю.
— Мобилизация резервов. Ускоренная реплантация. Регенерация интенсифицирована. Устранение повреждений. Кратковременная блокада нервных импульсов. Полные антишоковые меры. Последующий разгон. Неизбежный спад. Ограничение и интенсивность спада регулируется продолжительностью активной фазы. Рекомендация ее сократить.
— Сколько времени у меня будет?
— Незначительный период. Срыв разгона. Неизбежность. Симбиотическая система работает в нештатном режиме. Невозможность корректной поправки. Накопление сбоев. Повышение частоты сбоев. Перезагрузка системы нежелательна. Периоды между перезагрузками требуется удлинять. Рекомендация радикально сократить активную фазу. Рекомендованная продолжительность: минимально возможная.
— То есть ты вначале ускоренно меня вылечишь, а затем включишь режим, который сделает меня не слабее перерожденных, но я должен буду очень быстро решить свои проблемы, иначе могу свалиться, не успев все закончить?
— Соответствие. Угроза для ценного тела. Вынужденная мера. Необходимо предотвращение угрозы высшего порядка. Будут задействованы все резервы организма. Рекомендую в период спада принять все меры для их восстановления.
— Спасибо. Понял. Начинай… голос во мраке…

Кто-то что-то мне рассказывал о блокаде нервных импульсов и антишоковых мерах, но первое, что я ощутил, когда вынырнул из небытия, — это адскую боль. Может, тело повредили побоями во многих местах, но болело только одно: нога. Даже в подвалах инквизиции я не чувствовал таких страданий. Из глаз полились слезы, я невольно заскрежетал зубами.
— Дан?! — испуганно пискнули над ухом.
— А что, здесь кто-то еще есть? — попытался я проговорить бодрым тоном, но получилось, надо признать, не совсем то, на что рассчитывал.
— Тебе очень больно?! Ой, извини… Глупый вопрос…
— Да ничего… Но лучше не буду на него отвечать.
— Извини. Я все слышала, но ничем помочь не могла.
— Да ты-то в чем виновата?
— Ну… ты ведь за мной пришел.
Я не стал признаваться, что вообще-то планировал локальное восстание рабов устроить, а к Нью пошел по глупости, и спросил о другом:
— Почему меня посадили с тобой?
— Тот толстый, который будто визжит, когда говорит, приказал.
— Зачем?
— Он меня расспрашивал, как я попала на остров и как тебя встретила. Но я… я ничего не сказала.
— Он что, бил тебя?!
— Нет. Ну так… не сильно.
— Хана ему…
— Да не волнуйся ты так. Для меня после той аварии это такие мелочи. Просто унизительно, а так не страшно.
— Так почему я у тебя? Ведь женщин с мужчинами они держат раздельно.
— Он сказал, что это самое лучшее место. Отсюда не сбежать. И нас надо стеречь вместе, так надежнее. Мы как-то связаны. Дан, я не знаю, но он что-то подозревает.
— Что?
— Ну, что мы с тобой как-то связаны. Он про стражей спрашивал. И тебя стражем называли, я слышала. Может, так они называют людей вроде нас?
— Смелое предположение, но не так все просто, ведь добровольцы вроде нас начали появляться здесь последние годы. Стражами здесь принято называть представителей очень малочисленной организации — ордена Полуденной Стражи. На деле такое название мало кто употребляет или коверкают его на все лады. Обычно обходятся короткими терминами: «страж» и «орден». Страж — это человек, эффективно сражающийся с поганью и всем, что с ней связано. Непревзойденные бойцы, военачальники, изобретатели, кризисные управленцы. Если верить всему, что про них говорят, становится страшно представить.
— А как ты попал в этот орден?
— Попугай словечко замолвил.
— Не поняла?..
— На второй день, как я здесь оказался, меня нашел попугай. Зеленая птица размерами меньше вороны, но больше скворца, болтливая, наглая, пошлая, выпить любит.
— Ты о нем рассказывал уже что-то.
— Ага. Ну так вот: каждый, у кого есть такой попугай, считается у аборигенов стражем.
— То есть любой человек возьмет попугая и станет стражем?
— Нет. С местными попугаями не все так просто. Только у стражей они становятся своего рода ручными. Остальные могут удержать при себе такую птицу только в клетке. Так что если видишь человека с попугаем на плече — знай, что это точно страж.
— Странно…
— Не то слово. Мой Зеленый не просто повторяет заученное. Он разумен. Скрывает это, но не сильно. Скорее вид делает, что дурак. Иногда мне даже кажется, что он куда умнее меня. По крайней мере, ноги ему еще ни разу не ломали при всех наших приключениях, а меня уже третий раз угораздило…
— Третий раз?!
— Нуда. Я как-то раз попал к инквизиторам. Есть у них забавная штучка, вроде тисков для ног. Они мне обе сломали.
— Господи…
— Господь здесь ни при чем — его самые верные слуги поработали, как они себя называют… Второй раз по глупости угораздило. Дрались с поганью, я поскользнулся на мокрой траве. Сам виноват.
— Тебе ногу перевязали, но это не поможет. Я кричала им, что нужно шину, но они только смеялись в ответ.
— Ничего, и без шины заживет…
— Заживет?!
— А куда оно денется…
— Дан, извини, тебе сильно плохо, а я разговорами достаю…
— Да нет, наоборот — помогаешь. Хоть отвлекаюсь немного…
— У нас не получится уйти теперь… Никак… Боюсь даже думать, что дальше будет…
— А я вот не боюсь и тебе это советую. Дальше все будет хорошо, потому что у меня есть план.
— План? Да какой теперь может быть план?!
— План просто великолепный, успех гарантирован. Помнишь, когда мы познакомились и я пытался разбудить у тебя способность говорить на местном языке, дошло до того, что начал злить?
— Ага. Мой патриотизм задеть хотел.
— Было еще что-то. В том числе говорил, будто тебе придется брить подмышки и там всякое, потому как это принято здесь.
— Помню.
— Так вот: брить ничего не придется. Здесь есть средство для эпиляции, изготавливается из растительного сырья на юге. Разными путями, в том числе и на таких кораблях, как наш, попадает и на север, но стоит там подороже. Потому бритвами пользуются лишь самые бедные люди, остальным куда проще. Нанес немножко на палец, растер нужное место, подождал пару минут — и смываешь вместе с волосами. После этого растут они очень плохо, а иногда и вообще прекращают расти.
— А если голову вымазать?
— Одним лысым станет больше. Но это не проблема. Есть другое средство: помазал — и шевелюра вымахает хоть куда.
— И зачем ты это сейчас рассказываешь?
— А вот ты представь: создаем мы установку. Открывается канал, оттуда сплошным потоком прут инженерные машины, войска, бизнесмены, проповедники всевозможных сект, а в обратном направлении спешно монтируют нитку нефтепровода. Нам с тобой дают по медальке, а может, даже по ордену, говорят пафосные слова, отечески хлопают по плечам. И на этом все. Все — это в смысле: ничего больше нам не дадут. Сделали свое дело, так что гуляйте смело. И вот тут мы выставляем на рынок два патентованных средства: для эпиляции и для лечения облысения. Успех будет ошеломляющий. Это же миллиарды потенциальных клиентов, и весь рынок наш. Производители бритв и париков разоряются мгновенно. Или, как вариант, заплатят нам громадные отступные. Мы покупаем остров, тот, где встретились, и нам с тобой туда возят на вертолете стриптизеров и театральные труппы. Представляешь, какая жизнь настанет?
Нью тактично выждала паузу и участливо предложила:
— Дан, тебе надо поспать. Обязательно надо. Очень надо.
— Ага… и к доктору, который мозги прочищает, не помешает — знаю это…
— С ногой, похоже, совсем все плохо. Жаль, что я не медик, мало что понимаю. Извини.
— Да что ты все время извиняешься! Все нормально с моей ногой.
— Ничего с ней не нормально. Не надо меня успокаивать. Я не маленькая.
— Ага. Конечно. Даже паспорт есть. Знаю. Нью, а теперь серьезно. Нас слушают. Не знаю как, но у них есть способ незаметно узнавать, о чем говорят в этих каморках. Так что как говорили на русском, так и будем говорить.
— Поняла.
— С ногой ничего хорошего. Но я страж, а мы люди непростые.
— Ты ведь какой-то ненастоящий страж? К тебе просто попугай прилетел.
— Я страж — всем стражам страж. Есть у меня кое-какие секреты, о которых эти работорговцы не знают. Нога придет в норму за несколько часов. Ну почти в норму.
— Это невозможно!
— Возможно, Нью, здесь и не то возможно. Она уже почти не болит, а ведь несколько минут назад я зубами скрежетал. Но главное в другом. На короткое время я смогу как бы разогнать свой организм. Сила, реакция, скорость — все многократно улучшится. В таком режиме существуют перерожденные. Они в одиночку способны перебить отряд солдат, не заработав ни царапины. Мои возможности куда скромнее, но я это компенсирую техникой и оружием. Оружия сейчас нет, но техника никуда не делась. Корабль сейчас движется. Вряд ли второй они бросили в бухте, значит, команды обоих судов на своих привычных местах. Одного я убил, еще один или уже мертв, или ранен так, что не встает, парочке тоже сильно досталось. Контрабандисты стали чуть слабее. В любом случае на «Альбатросе» их сейчас не больше двух десятков. Мне придется их убить. Всех.
— Ты не сможешь…
— Смогу. Должен суметь. Другого выхода у нас нет. Но не это сейчас главное. Жизнь — жадная штука. В ней за все надо платить, рано или поздно. Мне придется рано. После разгона должно последовать торможение. Резкое. Так и получится. Я не знаю, что на этот раз будет. Но не исключено, что вырублюсь, причем надолго. Тебе придется позаботиться обо мне.
— Но…
— Я попробую успеть освободить рабов или хотя бы часть и вбить им в головы, что тебя следует слушаться или хотя бы не обижать. Постарайся не дать им повода нарушить мои указания. И не знаю, что получится со вторым кораблем. Не факт, что успею его захватить. Очень может быть, что вам сразу придется убегать. Вооружитесь, угрожайте им. Они знают, что гребцов у нас двадцать восемь человек, и по идее не должны рисковать идти на абордаж, ведь команда на «Псе» меньше. Но всякое может случиться. Ты все поняла?
— Нет. Я ничего не поняла.
— Так начинай понимать, это тебе не интегралы щелкать — это проще.
— Для меня проще интегралы. И мне кажется, что тебе очень плохо. Ты бредишь.
— Может, и так. Но помни: как только откроют люк, мой бред превратится в реальность. Подумай над этим. А я пока посплю.
Раз нога почти перестала болеть, так почему бы не попробовать отдохнуть? У меня ведь был трудный день. И ночь.
А предстоит еще труднее.

Глава 15
ЧЕЛОВЕК ХОЛОДА

Я спал до того момента, когда наверху загрохотали узнаваемые шаги.
Все как в самом начале: добродушный увалень Стред несет еду и питье. Один из самых дисциплинированных матросов, хотя обожает задавать неудобные вопросы руководству и вообще ни во что не ставит авторитеты. Но капитан ему не то что невинность рабынь — ключ от пояса верности жены готов доверить.
— Нью, сейчас начнется, — произнес я, поднимая голову с колен девушки.
Та вздрогнула от неожиданности:
— Ты не спишь?!
— Уже нет. Готовься.
— К чему?!
— К тому самому…
Я замолчал, выискивая в себе ту то ли кнопку, то ли пункт меню, по которому следует кликнуть курсором мышки для активации того режима, в котором чуть ли не круглые сутки пребывают почти всемогущие перерожденные.
Но никаких действий выполнять не пришлось. Уж не знаю, как из своей тьмы следит за миром живых незримый собеседник, но он точно выполнил то, что обещал. И в нужный момент.
Тело на миг обмякло, ногу прострелило болью, но затем ее успокоило волной нахлынувшего тепла. В ушах приятно зазвенело, плечи неестественно расправились, будто намереваясь выпустить крылья.
И я вдруг понял, что если со всей силы ударю по переборке, то доски в четыре пальца толщиной вряд ли выдержат. Что при этом произойдет с кулаком, не знаю, но почему-то последствий не опасаюсь.
А чего бояться, если на мне быстрее, чем на собаке, все заживает?
Я и раньше был опасен, а сейчас стал вдесятеро опасен. Ну же… давайте… начинайте…
Время будто в резину превратилось — тянулось медленно как никогда. Лязгнул запор, люк начал медленно, очень медленно подниматься. До него от пола метра два с половиной, преодолеть их можно при помощи скрипучей лестницы, но я ринулся наверх, не побеспокоив ее ступеней.
Одной рукой ухватился за край, подтянулся на ней рывком, придавая телу дополнительное ускорение, и вылетел перед опешившим Стредом будто чертик из коробочки. «Хиракен-зуки», «плоский кулак» — это когда удар наносится не костяшками сжатого кулака, а четырьмя фалангами пальцев. Очень удобно бить по горлу. Даже не слишком сильный человек может серьезно травмировать противника.
Я не травмировал — убил. Размозжил все, что находилось между кожей и шейным отделом позвоночника. В пальцах при этом что-то нехорошо треснуло, но ни боли, ни каких-либо других неприятных ощущений не последовало. А здоровяк издал короткий всхлип, брызнул кровью изо рта и завалился на бок.
Извини, Стред. Ты здесь один, кого мне убивать неприятно. Хоть и виновен не меньше других.
Минус один.
Странно, но у здоровяка не оказалось напарников. Похоже, о возможностях стража Мальрока здесь мало что знали и потому были уверены, что перелом превратит меня в смирную овечку.
Зря вы так подумали.
Нож с коротким широким лезвием — вот и вся моя добыча. Ну да, ведь в плавании никто не таскает на себе лишнего груза. Плохо — хотелось бы разжиться чем-нибудь посущественнее. Но уже лучше, потому как между кулаком и железом не раздумывая выберу последнее.
Нагнулся над люком:
— Нью, сиди здесь, пока не позову. Поняла?
— Ага, — испуганно пискнули снизу.
Наверное, мой цирковой номер ее впечатлил. Хорошо, что не видела его финала. Стрелять в привязанную свинью — это одно, а видеть, как человека забивают насмерть одним ударом, — это совсем другое.
Выход из застенков был экспромтом. Я заранее не строил тщательных планов, полагая, что будет лучшим отталкиваться от обстоятельств. А главное обстоятельство заключалась в неизвестности ожидаемых возможностей.
Что ж, теперь я с ними познакомился. Надо сказать, впечатляет. Но не настолько, чтобы с криком «банзай» вылетать на палубу, брызгая пеной изо рта. Сейчас не ночь, люк к клетушкам у всех на виду. Тревога поднимется, как только рожу высуну. За спиной окажется площадка для рулевых, впереди мачта, возле которой в походе всегда кто-то крутится. Если там несколько матросов, то быстро мне их не перебить. Потеряю время, из кубрика выскочат остальные, вооружатся в каюте капитана, являющейся, помимо прочего, арсеналом.
Нет уж — начну с того, что отрежу их от оружия.
И заодно с рулевыми поздороваюсь…
По крошечному коридорчику, что шел над люками к рабским клетушкам, добрался до левого борта. Здесь узкое окно, недоступное для толстяков, но для моего худощавого гибкого тела в самый раз. Оп — и я уже снаружи. Рывок наверх, хватка за планшир, и на площадке появляется незваный гость.
Сюрприз — помимо пары рулевых, тут оказался капитан. Присел на дальний край скамьи, уставился в другую сторону. Наверное, морем любуется.
Теперь моя очередь ему сюрприз делать. Проскользнув мимо опешивших рулевых, ударил Шнерха в область правой почки, молниеносно провернув лезвие в ране. Одновременно с этим наклонился, потянул из ножен саблю. Капитан, эдакий пижон, обожал круглые сутки разгуливать с оружием.
Сабля, если честно, — дрянь. Одно название. Куда ей до наших, земных. Но спасибо ему и за это.
Все это было проделано столь молниеносно, что тело Шнерха, захлебнувшегося криком, только начало заваливаться, а я уже, развернувшись, возвращался к рулевым. Первого от души перетянул поперек лица, развалив морду на две несимметричные части. Вот этот завопил здорово, попятился, упал, перевалившись через рукоять весла. Вторым оказался Уюм. Или у него после взбучки, устроенной на острове при нашей встрече, на меня условный рефлекс выработался, или просто реакции была неплохая, но, даже не подумав сопротивляться или словесно выразить свой протест, он молча сиганул за борт.
Ничего страшного — движущегося под парусом корабля ему не догнать.
Минус четыре.
Никогда не понимал особенностей здешнего кораблестроения. Какой смысл делать площадку для рулевых так высоко, если лопасти весел находятся внизу? Или я в чем-то дурак, или они тупые.
Зато теперь мой прыжок с высоты площадки на палубу выглядел со стороны, наверное, эффектно. Приземлился я между дверьми в кубрик и капитанскую каюту. Вторую как раз начал открывать кто-то очень быстро соображающий. В наказание за шустрость крест-накрест расписался на его загорелой спине, с кажущейся ленью отступил на шаг, перед самым носом пропустив несущуюся рукоять лебедки. Другой ее конец находился в руках боцмана, ставшего следующей жертвой: почти срубленная голова свесилась на пласте неповрежденного мяса.
Минус шесть.
День был ветреный и солнечный, задействованная на вахте команда как раз возилась с парусами, отдыхающие развалились на палубе, предпочтя ее духоте кубрика.
Для начала я рубанул оттяжку гика, благо до нее было рукой подать. Низко расположенная подвижная рея, увлекаемая вздувшимся парусом, весело пронеслась над палубой, сшибая с ног тех, кто не успел пригнуться или увернуться. Следом за ней несся уже я и неприятностей принес куда больше.
У матросов были ножи, но никто даже не попытался меня пырнуть. Все до единого будто тупые бараны старались обойти свалившуюся беду стороной, чтобы помчаться дальше по направлению к каюте капитана. А я никого не пропустил.
Неполная минута резни — и на палубе осталось еще шесть тел.
Минус двенадцать.
Один хитрюга вскарабкался по вантам, наивно рассчитывая отсидеться в вышине. Я попросту перерубил ванты, отчего его, повисшего на обрывках, приложило о мачту. Приложило хорошо — от удара пальцы разжались, он с криком полетел вниз. Я поймал его на саблю в полете, успев освободить лезвие до падения. На палубу шлепнулось обливающееся кровью тело.
Минус тринадцать.
Обернулся. Один все же добрался до каюты капитана и выходил сейчас из нее, сжимая в руке копье. Кобо — старый знакомец.
Моряк размахнулся, собираясь швырнуть свое оружие. Я ответил тем же, но куда быстрее. Нож, со свистом преодолев разделяющее нас расстояние, по рукоять вошел в грудь.
Прости, Кобо, но в кабак мы с тобой не пойдем. И продажные женщины тоже отменяются.
Минус четырнадцать.
Раненые, должно быть, в кубрике затаились, как и струсившие. Ничего — ими можно заняться чуть позже, и даже не своими руками. Потери команды таковы, что «Альбатрос» можно считать захваченным. Остались последние штрихи. Для начала схожу в каюту капитана, а потом…
Уже спускаясь по лестнице на гребную палубу, я подвергся нападению надсмотрщика. Помимо плетки, ему ничего не доверяли, во избежание захвата оружия рабами, так что ему оставалось лишь от души меня стегануть. Я даже не стал саблю лишний раз марать, а попросту толкнул его на лавки с невольниками:
— Держите, ребята, он ваш.
Некоторые в неволе тупеют, но не все. Эти сразу суть ухватили и добычи тоже не упустили. Кто-то со звоном набросил на грязную шею цепь, другой начал рвать щеку, к празднику потянулись соседи.
Минус пятнадцать — этого не выпустят.
Не став тратить времени на зрелища, я подошел к гребцу, которого давно подметил. Чернобородый, тощий, высокий. Чем-то неуловимо напоминает епископа Конфидуса. Чувствуется твердый характер и отсутствие боязни крови. И похоже, у остальных он пользуется авторитетом. Это с ним мы чаще всего перемигивались.
Сейчас он не подмигивал, но смотрел на меня не отрываясь. Молча подойдя, я прихваченным из каюты капитана топором в несколько ударов перерубил рукоять его весла, спросил:
— Звать как?
— Норп.
Протянул ему топор:
— Сумеешь освободиться?
— А то, — уверенно ответил невольник. — Кто будешь?
— Я страж Межгорья, зовут меня Дан.
— Так это тебя вонючки вчера весь день искали?
— Меня.
— Вижу, что нашли.
— Да, удачно получилось. Но рядом идет второй корабль.
— Знаю. «Рыжий пес».
— Надо освободить всех и с ним разобраться.
— Еще топоры есть? Одним долго возиться придется.
— Я принесу.

Через несколько минут первые, самые нетерпеливые, невольники выскочили на палубу. Они моментально добрались до раненых и спрятавшихся, несчастного юнгу и того безобидного старичка вытащили на палубу. Не пожалели ни одного, ни второго. И даже разочарованы были, что добычи оказалось так мало. Месяцы рабства требовалось залить кровью, причем немалой.
Что ж, у них были для этого все возможности. Не знаю, что решили на «Рыжем псе», но сейчас двигавшееся в отдалении судно заметно развернулось и начало приближаться. Пусть у них и нет оптических приборов, но догадаться, что у нас случились какие-то неприятности, не так уж сложно. Одна мачта, перекосившаяся набок из-за моих забав с такелажем, говорит о многом.
— Норп! «Пес» скоро будет рядом.
— Это понятно.
— В каюте капитана много оружия. Последи, чтобы никто не остался с пустыми руками. Есть те, кто знаком с морем?
— Только с лавками гребцов.
— Плохо… Дай мне пару более-менее толковых, надо спустить парус, пока из-за него мачта окончательно не свалилась… нам на головы.
— Да сам и помогу, а то ребятишки совсем от радости поглупели.
— А ты, значит, нет?
— А я не такой.
С парусом пришлось повозиться. За это время первоначальная эйфория среди освобожденных спала, и все начали понимать, что главное еще впереди. Неотвратимо надвигающийся «Рыжий пес» лучше всяких слов доказывал необходимость хоть какого-то военного руководства, потому невольники не начали искать вино и деликатесы, а обступили меня с Норпом, галдя на все лады.
— Тихо! — крикнул я, поднимая саблю. — На том корабле человек двадцать всего, а вас двадцать восемь, да еще я многих стою. Они не знают, что произошло, наверное, думают, что сумеют справиться, или просто разведать хотят, вблизи взглянуть. Мы их всех к рыбам отправим. Но для этого надо дать им подойти, потому как вы не моряки и так, как они, судном управлять не сможете. Свиноеды легко увернутся и потом сбегут. Не надо толпиться наверху. Затаитесь. Или попадайте на палубу, но перед этим вымажьтесь в крови. Пусть видят человек пять на ногах, а остальных мертвыми, тогда бояться не станут. А как ударят в борт, тогда и вскакивайте. Все понятно? Выполнять!
Терять свободу, едва ее заполучив, никто не хотел — и потому подчинились беспрекословно. Не прошло и минуты, как на ногах остались лишь я и Норп. Гребцы валялись тут и там в живописных позах. Ни один не забыл вымазаться кровью, а некоторые изощрились до того, что обвесились кишками бывших надсмотрщиков, имитируя страшные раны брюшной полости.
Чересчур исполнительны.
Нар Гердо всегда казался мне человеком осторожным и сейчас лишь подтвердил это мнение. Корабль под его командой не стал переть на нас без оглядки. Подошел, спустил паруса, довернул, став на параллельный курс, используя теперь лишь весла. Их гребцам при этом не приходилось напрягаться, так как мы сейчас шли под малым парусом, толку от которого было еще меньше, чем его площадь. Расстояние между судами оказалось таковым, что достать можно из самого дрянного лука, а вот копья уже не добросишь.
Толстяк, стоя у борта, приветливо помахал рукой:
— Утро доброе, сэр страж!
— И тебе быстрее сдохнуть!
— Вижу, решили прогуляться?!
— Ага! Решил еще раз заглянуть к твоей мамаше!
— Дело нужное, понимаю! А что это у вас мертвых так много?! Никак всего двое и осталось на ногах?!
— Ага! Закончились живые! Мы с новым другом теперь от скуки умираем!
— Ну так мы вас сейчас развеселим! Ждите! Идем!
— Идите-идите! И мать свою не забудь прихватить!
Нар скомандовал что-то неслышное, и «Рыжий пес», чуть повернув, принялся медленно приближаться. У кого-то из невольников начали сдавать нервы, заметно шевельнулся, но, к счастью заметно лишь для меня.
Хоть скорости были малы, столкновение оказалось эффектным. Удар, толчок, заставивший пошатнуться, треск сокрушаемого дерева, обломки досок и брусьев, разлетающиеся в разные стороны. Может, Нар и хороший торгаш, но капитан из него не очень, раз не может без аварий провести простой маневр.
Разогнавшись, я прыгнул на палубу вражеского корабля. На лету отбил метко пущенное копье, приземляясь, разрубил голову самого прыткого абордажника.
За спиной на разные лады взревело без малого три десятка глоток. Я не оглядывался, но не сомневался, что они не кричат стоя в качестве зрителей, а со всей возможной скоростью рвутся на сцену. Сейчас здесь станет очень жарко.
Моя прыть сыграла дурную шутку — я оказался в толпе моряков с «Пса», изготовившихся к абордажу. Ничего удивительного, что они накинулись на меня всей оравой.
Мне доводилось убивать перерожденных. Я знал, что они живучи, неуловимо быстры, невероятно сильны. Но что касается техники боя — смех один. Лишь простейшие удары, удачу которым приносят лишь те же сила и скорость, а уж парирование вообще отсутствует: уворачиваются, отскакивают, используя свою нечеловеческую реакцию.
У меня даже в нынешнем, необычном состоянии все обстояло наоборот: пусть и быстр, но помню, что и как надо делать, а не только на скорость уповаю. Но вот беда: техника не слишком эффективна, если оказываешься посреди толпы. Особенно если тело не защищено доспехами.
Вырываясь, я достал троих, но и сам заработал первые раны. Малой кровью отделался, хотя не факт — ведь времени себя осматривать не было ни секунды.
Прижаться спиной к планширу, отбить укол копьем, сделать выпад, пронзить живот увлекшегося матроса с топором, ускользнуть от меча. Врагов уже рубят подоспевшие невольники, но между ними и мною вся толпа. И толпа эта осознает опасность стража, спешит ее к нулю свести.
Если проще, без математики — меня пытались убить сразу трое, не отвлекаясь на невольников.
Кровь залила правый глаз, но мне хватило левого, чтобы разделаться с противниками. И я нос к носу столкнулся с Наром.
— Кого я вижу! Славный негоциант!
Предчувствуя, что дело добром не кончится, толстяк завизжал, пытаясь меня обогнуть. Я охотно его пропустил, легко отбив неуклюжий удар его легкого меча, после чего от всей души хотел горизонтально проехаться саблей по его ягодицам, развалив этот склад жира до костей. Сразу от такого не умрешь, так что пусть помучается. Но копье, брошенное одним из освободившихся гребцов, пролетело мимо врагов, никого не задев, и дальше на его пути оказался я. Пришлось поспешно изворачиваться, что сыграло Нару на руку. Достать я его все же достал, но самым кончиком сабли, ранив обидно, но не смертельно.
Купец стерпел это молча, не останавливаясь, добежал до борта, неловко через него перевалился, с громким всплеском рухнул в воду. Решил, видимо, добровольно утонуть, чтобы не мучиться на залитой кровью палубе.
Хотя разве позволят освободившиеся невольники хоть кому-нибудь долго мучиться? Месть любит терпеливых, но таких сейчас на «Рыжем псе» не найти. Разве что Норп с виду достаточно хладнокровен, но он пока что здесь ничего не решает.
Раненому, который корчился на палубе, отсек голову один из гребцов. Довольно скалясь, обернулся ко мне, похвалил:
— Ты здорово дерешься, страж. И ты ранен. Весь в крови.
Не обратив на его слова внимания, я помчался к «Черному альбатросу».
В кино и книгах, описывая абордажи, упускают из виду тот факт, что далеко не все корабли спокойно переживают столкновения, пусть даже с виду незначительные. «Черный альбатрос», достойно принимавший удары высоких волн, по неизвестной мне причине дал течь из-за слишком тесного контакта с «Рыжим псом». И судя по тому, как низко успела опуститься его палуба, течь серьезную.
Положение усугубилось тем, что корабли были скреплены с помощью лодочных якорей, привязанных к крепким канатам. Из-за этого «Альбатрос» не мог погружаться равномерно, образовался сильный крен. Еще больше он усилился из-за многострадальной мачты, с охотой склонившейся в нужную сторону.
Уж не знаю, вина ли капитана, недоглядевшего за балластом, особенности судовой конструкции или иная причина стала виной последующей катастрофы, но не успел я домчаться до «Альбатроса», как события начали опережать мою нечеловеческую реакцию.
Отрывисто хлопнуло кнутом лопнувшего каната. Следом не выдержал второй. Слишком тонкие, чтобы удерживать такую массу. Освободившееся судно резко просело, одновременно заваливаясь набок. Рывок этот оказался слишком силен. Какой-то миг корпус пребывал в неустойчивом равновесии, а затем «Альбатрос» нехотя, поскрипывая деревом, будто старческими суставами, лег бортом на воду.
Ветер, как назло усиливавшийся, заставлял «Пса» наваливаться на поверженного противника. «Альбатрос», поддаваясь, начал показывать днище, и через несколько секунд перевернулся полностью, замер килем кверху.
Норп, подойдя ко мне, сплюнул на погибающий корабль:
— Я всегда мечтал это сделать.
— Там человек! Мой человек! Моя женщина!
— Где?
— В трюме!
— Это там, где они рабынь держали?
— Да!
— Плохо получилось. Зря мы тот парус не убрали, из-за него и завалился, наверное. Надо дыру попробовать прорубить, сейчас соберу ребят.
— Нет!
— Нет?! Ты бросишь свою женщину?!
Внешне постаравшись выглядеть почти спокойным, я пояснил:
— Он сейчас погружается, но медленно. Начнем пробивать дыру в днище, будет тонуть гораздо быстрее. Нам не успеть ее вытащить таким способом. Я по-другому сделаю.
— Каким?
— Нырну, проплыву в трюм, оттуда выплывем вместе.
— Страж, это вряд ли получится. Надо быть рыбой, чтобы такое проделать.
Отбросив саблю, я покачал головой:
— Все получится. Там внутри полно воздуха, главное не заблудиться в узких люках.
В этот миг рядом с левым бортом перевернувшегося корабля вынырнул человек, тут же задышав так неистово, будто год не видел воздуха.
— Нью, — крикнул я, бросая ей канат.
Поняв, что она сейчас мало что соображает, а замечает еще меньше, я коротко разогнался по палубе, намереваясь в длинном, фантастическом для обычного человека прыжке перемахнуть через умирающего «Альбатроса» и галантно оказать помощь утопающей. На последних шагах почувствовал что-то неладное, но осознать происшедших перемен не успел.
Вместо того чтобы картинно перелететь через опрокинувшийся корабль и, подняв море брызг, войти ногами вперед в воду рядом с девушкой, я этими самыми ногами задел за верхушку киля. Она сыграла роль натянутой веревки под ногами несчастливого бегуна.
За долю мгновения до соприкосновения лица с мореным дубом корабельного днища я понял, что разгон организма был отключен так же незаметно, как включался.
И вновь темнота с монотонным перечислением полученных травм и перспектив их излечения.

Глава 16
ВЗБУНТОВАВШИЙСЯ КОРАБЛЬ

В последнее время я что-то зачастил проваливаться в небытие, поэтому, наверное, в себя пришел мгновенно. Но понял, что в реальном мире времени прошло куда больше, потому как ни моря, ни перевернувшихся кораблей рядом не наблюдалось.
Я находился в крошечной каморке, очень похожей на те, где держат рабынь. В этой было окошко, сейчас приоткрытое, в него заглядывали солнечные лучи, хорошо освещая противоположную стену. Судя по их перемещениям, было понятно, что я действительно на корабле и волнение за бортом незначительное.
К кому на этот раз я в плен попал? И что было после моего неудачного прыжка?
Отвечать на невысказанные вопросы никто не торопился.
Изучив каморку, я убедился, что лежал не на досках, а на тонком, видавшем виды тюфяке. По местным меркам чуть ли не роскошь, так что обращались со мной хорошо. На бедре и левой руке — повязки с проступившими пятнами крови. Сорвал обе, обнаружив под ними лишь розоватые участки на месте ран. Смертельно хотелось пить, и я решил постучать в люк. Вдруг надсмотрщики смилостивятся настолько, что принесут кружечку, а то и больше. Заодно и пойму, к кому попал.
Постучал в люк. Никто не отреагировал. Стукнул сильнее и увидел, что крышка люка сильно подпрыгнула. Толкнул ее. Так и есть — не заперта.
Забыли щеколду задвинуть? Бывает и такое. Но в плен я теперь верил куда меньше, чем поначалу.
Выбрался наверх, оказавшись в узком коридорчике, где дальше виднелось два похожих люка. Система как на «Черном альбатросе». В удачном рейсе удобно разделять многочисленный живой товар. Хоть и девушки, а все равно хлопот от них может прибавиться, если одной кучкой держать.
Выбравшись на палубу, я прищурился от яркого света, но даже крох увиденного хватило, чтобы опознать судно. «Рыжий пес» — наш трофей. Получается, никто не брал меня в плен, просто для проживания почему-то выделили место в рабской клетушке.
Корабль стоял на якоре возле берега острова, как две капли воды похожего на тот, где мы запасались водой. Его новые владельцы сидели и лежали в тени под бортом или за частично поднятым малым парусом, превращенным в подобие тента. Их занятие можно было полностью описать одним словом: безделье. При виде меня некоторые оживились, но никто даже не подумал подняться на ноги.
Сверху прогудели смутно знакомым голосом:
— Приветствую, страж.
Обернувшись, я увидел на рулевой площадке Норпа. Бывший невольник приоделся и обвешался оружием с ног до головы. Видно было, что такие игрушки ему привычны, и выглядел он весьма опасным человеком.
Кивнув ему, я спросил:
— Где женщина?
— Не переживай за нее. Посмотри за парусом, отсюда не увидишь.
Я решил показать Норпу, что доверяю ему, и не помчался, выпучив глаза, разыскивать Нью. Свежо воспоминание о том, что произошло последний раз при таких же обстоятельствах.
Вместо этого поинтересовался:
— Почему стоим?
— Никто не знает, куда плыть.
— А что тут знать? Север найти не можете?
— Так и делали, но уткнулись в бесконечную мель, чудом не засели, повезло, что в последний момент ветер сменился.
— Как обстановка? Сколько времени я был без сознания? Что происходило?
— Ты вчера ударился. «Альбатрос» утонул. Наших осталось двадцать на ногах, шестерых сильно потрепало в бою, двоих убили сразу. Ночью еще один умер, но на «Псе» освободили двадцать семь душ, так что всего нас теперь получается пятьдесят два, и еще ты и твоя женщина. Ребята все с понятиями, разве что нашлась пара баламутов, но я их мигом приструнил. Веслами работать все могут, а вот дальше никто и ничего. Уходя от мелей, нашли этот остров, думали, вода здесь найдется. Воды нет, да и набирать ее трудно будет, если найдем. Потом несколько сволочей с «Пса» за борт сиганули, в неразберихе отвязали лодку, что за ним волочилась, и дали деру. Мы пока поняли это, пока кинулись, они далеко умчаться успели. Ветер помогал свиноедам: под парусом шли. Вот и все дела.
Глядел, как подтягиваются любопытные невольники, жадно прислушиваясь к нашему разговору, и меня слегка осенило:
— Норп, да вы никак ждали, когда я очнусь и укажу куда идти?
— Не без того. Ты ведь страж, а вы, по слухам, народ соображающий.
— Карта есть?
— Карта?
— Бумаги с изображениями берегов, островов и прочего?
— У капитана в каюте какие-то рисунки были. Но не знаю что, грамотных нет, чтобы объяснить. Мы тебя хотели там разместить, но твоя женщина была против. Сказала, что там сильно грязно.
Кстати о «моих женщинах»: надо все же ее проведать.
— Сейчас вернусь, — сказал я Норпу и направился в сторону паруса, на манер ширмы скрывающего носовую часть корабля.
Интересно, чем там Нью занимается.
Нью занималась благородным делом: возилась с раненым невольником, перевязывая ему пробитое копьем плечо какими-то сомнительной чистоты тряпками.
— Добрый день, — вежливо поздоровался я с ее спиной.
Девушка чуть не подпрыгнула, обернулась, продемонстрировав в высшей степени удивленное личико:
— Дан?! Ты встал?! Ты же ранен, тебе лежать надо!
— Со мной все в порядке, на нас, стражах, все мгновенно зарастает.
В доказательство я показал розовое пятно на левой руке.
Изумившись еще больше, Нью выдохнула:
— Ты должен это объяснить!
— Забыла, что с ногой моей было? Привыкай, у меня почти всегда так. Ладно, перевязывай этого бедолагу, а то он уже зубами скрипит от твоих бурных телодвижений.
— Дан, но я не врач! Здесь вообще никто ничего не понимает во врачебном деле! У нас человек от ран умер из-за этого!
— Ну первую помощь оказывать тебя учили, вот и вспоминай. Да и пора начать привыкать к крови, здесь без этого никак.
Женщин на корабле не терпят вовсе не по причине суеверий, а потому что в мужском коллективе, запертом на ограниченном пространстве, они почти неизбежно выступают зародышами очагов напряжения. Здесь, похоже, до этого дойти еще не успело, по крайней мере, толпы обожателей вокруг лакомого кусочка не вились.
Хотя какие тут могут быть обожатели? Просиди несколько месяцев за веслом по уши в дерьме, и на тебя даже последняя уродина смотреть не станет. Да и тебе они будут совсем неинтересны, пока не отъешься как следует и не перестанешь вздрагивать от постоянного ожидания свиста плетки.
В общем, опасной анархии на взбунтовавшемся корабле не наблюдалось. Матросы хоть и бездельничают, но винить их за это нельзя. Палуба чиста, жертв и разрушений не видать.
Да и безделье можно простить: сил набираются после долгого рабства.
А еще я заметил, что пара крепких ребят, обвешанных оружием не хуже чем Норп, расположилась возле дверей на камбуз. Оттуда легко контролируются проходы к клеткам рабов, кубрику и каютам. Стратегическая позиция. Видимо, они — одна из причин порядка на судне.
Пройдя мимо этой парочки, я кивнул подошедшему Норпу.
— Теперь заглянем к капитану, — и открывая дверь, спросил: — Что за ребята у камбуза трутся?
— Один из наемников, Окса, второй — с Бакая, жаль, что туповат и в корабельном деле смыслит меньше, чем я. Зато оба надежные парни, и каждый троих стоит.
Застыв на пороге каюты, я понял, что имела в виду Нью, когда отказалась меня здесь укладывать под предлогом антисанитарии. Беспомощные и слабохарактерные члены команды «Пса» почему-то решили, что это хорошее убежище. Тут их всех и прикончили, вероятнее всего, изрубив топорами. Судя по пролитой крови, здесь нашли смерть не один и не два человека. Забрызганы были стены и даже потолок, а пол залило чуть ли не от стенки до стенки.
И впрямь грязновато.
Помимо людей, попавшихся под руку, бунтовщики не пожалели и мебель. Шкаф разнесен чуть ли не в щепки, полки сметены, клетка с какой-то певчей пичугой сломана, а от ни в чем не виноватой пернатой остался заскорузлый от крови комок перьев.
Повеселились ребятишки…
— Вот бумаги и вот, — протянул Норп пару потрепанных пергаментов.
Разворачивая первый, я спросил:
— Почему здесь никто не поселился?
— Я подумал, что раз каюта капитана, то и жить в ней должен только капитан.
— Сам, значит, на его роль не метишь?
— Да я даже читать не умею, какой из меня капитан? Смеешься? Да и кто я, а кто ты. Ребята бы такого не поняли. Уж очень они благодарны за то, что ты сделал для них.
— Услуга была взаимная.
— Так-то оно, может, и так, но все равно надоело гнить в трюме.
Отбросил бесполезный пергамент. Там столбцами шли непонятные цифры. Возможно, записи сделок или финансовые расчеты. И то и другое мне сейчас совсем не интересно.
Занялся следующим, спросив о другом:
— Сам-то откуда?
— До того, как на весло попал, два года состоял в дружине Генсбоя. Это один из речных герцогов: мелкий, но гонору, как в императоре.
Мне это почти ничего не говорило, но уточнять не стал.
— А на весло как попал?
— Пошли в проливы за чужим золотом, а нарвались на три галеры свиноедов. Герцог ушел, а наше корыто за ним не угналось: уж слишком днище старое и нечищенное давно. Обросло, как мхом, где уж тут разогнаться. Хотели бой им дать такой, чтобы запомнили, но те пульнули пару раз огнем и пообещали, что всех зажарят, если не бросим оружие и бронь.
— Понятно.
— Ты нашел свою карту?
— Да, это карта.
— А как ты понимаешь, что здесь нарисовано?
— Пока что никак, надо сориентироваться…
— Что?
— Видишь все это пространство, усеянное согнутыми черточками? Будто чайки вдали летят.
— Эти закорючки не очень-то на чаек похожи.
— Напряги воображение. А можешь и не напрягать. Они обозначают все это море.
— Как это?
— Представь, что ты птица и взлетел высоко-высоко. Наш корабль будто становится все меньше и меньше, ведь он удаляется. Понимаешь?
— Ну да.
— Так вот: уменьшается не только корабль, но и все предметы. Даже самые громадные. И море в том числе. Вот когда оно станет таким маленьким, что его можно будет поместить на пергамент, получится такой рисунок.
— Это получается, демы умеют летать в такую высь?!
— Нет.
— А как тогда?
— Для начала тебе надо грамоте выучиться, иначе не объяснишь, — выкрутился я, так как подозревал, что уйдет не один час на разжевывание, и не факт, что меня поймут.
Карта была, конечно, та еще. Примитив похуже, чем у Саеда. Но куда лучше, чем та, первая, которую я обнаружил в сундуке павшего сэра Флориса. Ее вообще к картам можно было отнести разве что в шутку.
Хорошо, что на этой были достаточно точно обозначены южные земли. Ориентируясь на них, я быстро обнаружил подозрительный знак — спираль, окружающую разломанный пополам кораблик. Восточнее обозначался небольшой остров с изображением пары деревьев и чего-то похожего на ручей, текущий с востока на запад. Решив, что это, скорее всего, та самая Прорва, загадочным образом притягивающая к себе все, что плавает, а рядом с ней клочок суши, на котором я робинзонил вместе с Нью, стал пытаться понять, куда же нас отнесло от него во время плавания «Альбатроса».
И опять удача. Контрабандисты, очевидно, использовали одни и те же любимые стоянки, обозначая их с особой тщательностью. Я легко нашел остров, на котором они меня гоняли. Здесь в бухте было нарисовано сразу три кораблика. Возможно, таким образом показывали важность этого места и то, как часто здесь устраивают рандеву.
Сильно удалиться от него мы не могли, но и рассчитывать, что я найду островок, возле которого мы сейчас стоим, глупо. Здешнее море очень богато на подобные клочки суши. Учитывая, что неведомые картографы полностью игнорировали масштаб, им бы банально не хватило места даже четверть нанести, потому львиную долю игнорировали.
А вот мель была обозначена, правда с нечеткими границами. И пояснение имелось, что границы нечеткие не по вине составителя, а потому как меняются от шторма к шторму, и потому подходить сюда не следует, если дороги жизнь и корабль.
По сути, мели эти подступали почти к самому берегу, оставляя возле него лишь неширокий проход. Соваться через них напрямик даже с отличной командой — опасное дело, а с неопытной — верная гибель. Остается обойти западнее или восточнее. Мне, конечно, больше по душе восточный вариант, потому что там Межгорье, но море не суша, тут направление иногда выбираешь не ты.
— Норп, ветер какой сейчас?
— Западный. И вчера западный был.
— Попробуем пойти на восток и там обогнем эти мели. Потом развернемся на запад, пойдем между мелями и берегом. Если непогода, переждем ее на берегу. И отдаляться от него не станем. Так безопаснее.
— А что там за берег?
— Ратгул, Босах, Кеснийские камни.
— Плохо…
— Ты там бывал?
— Нет. Но я полтора года здесь веслом ворочал, много чего слышал. Иногда гребцы появляются знающие, иногда свиноеды разговорчивыми становятся, особенно если подопьют. Все те места, о которых ты сказал, лежат на восток от Межгорья.
— Так и есть.
— Горы там высокие к самой воде подступают. Земли хорошей, почитай, нет, лишь клочки мелкие. Честному человеку на них не прокормиться. И вообще не прожить ему, потому как морем часто лихой люд ходит, и все берегов придерживаются. Потому и нет там честных. А нечестные логова любят устраивать, бухточек удобных там немало для темных делишек имеется. Пропадем мы там, как цыплята в похлебке.
— Если обходить мели с запада, придется против ветра идти.
— Ничего, гребцов у нас теперь много. Будем подменивать друг друга, как-нибудь с божьей помощью доплетемся.
Глядя на карту, я покачал головой:
— Пишут, что к востоку камней много. Там знакомый матиец корабль потерял, а он капитан не чета мне. Трудно придется.
— Решать тебе, но я бы лучше рискнул. Можно днем идти, а на ночь останавливаться. Если море мелкое, то якоря бросать будем. Тогда камни не так страшны, ведь главная опасность в темноте.
— Говоришь, не моряк, а рассуждаешь как они.
— Ну так полтора года на весле… И еще одно сказать тебе хочу. При нас свиноеды говорят о своем не стесняясь. Слышал я, что за Кеснийскими камнями погань объявилась. Та самая, что Бакай без людей оставила. Перевезли их демы за море, и теперь там набег. Кто-то улепетывает, кто-то в замке засел, кто-то армию собирает. Как всегда при набеге, суматохи лишней много. А при этом кому какое дело, куда невесты выкупленные подевались. Понимаешь?
— Понимаю. Что-то я от этих слышал… В мутной воде легче рыбку ловить?
— Хорошо сказал. Чудно как-то, но хорошо. Да, рабами торговать проще выходит в такую пору. К тому же можно и бесплатно кое-что урвать. Старика помнишь, который на «Альбатросе» был?
— Ну?
— Зачем дряхлый старик на корабле? Я вот подумал и понял, что непрост он был. «Говорящий с тьмой», вот он кто. Ты понимаешь, о чем я, хотя у них много названий.
— Ты о том, что его взяли договариваться с тварями, чтобы они не трогали контрабандистов?
— Ну да. Иначе зачем такой дед им нужен был?
— А помоложе не могли найти?
— Те, кто помоложе, при отах все и при других делах, куда важнее, где и перепадет им куда больше, чем у работорговцев. А этого по возрасту уже на серьезные дела не брали, вот он и согласился с вонючками сходить.
— Очень может быть, что ты прав…
— И еще одно не сказал тебе. «Альбатрос» на дне, «Пес» теперь наш. Но свиноеды говорили, что кораблей у них будет пять. Откуда еще три? А оттуда: еще одна шайка согласилась со Шнерхами сходить. У них замысел — налететь на одну деревню. Взять там бесплатно рабов отборных. Уж не знаю, что за деревня такая и почему они думали, что погань до нее раньше не доберется и все получится, но уверенность была в их словах.
— И ты боишься нарваться на эти корабли, если пойдем к востоку?
— Можешь смеяться над моей трусостью, но это так. Я больше не хочу попадать к ним на весло. Лучше уж смерть принять от воды, если разобьем корабль.
— Даже не думаю смеяться. Я тебя понимаю. Но море огромное, встретиться в нем трудно.
— Они будут у берегов где-то, и нам тех мест не миновать. И не так много кораблей в этих краях осмеливается ходить. Все на виду. Вот и мы на виду окажемся. Я знаю Шнерхов, и старого, и молодого: оба людишки дрянь и слабаки. А этих, с кем они хотели пойти, не знаю. Но промеж себя вонючки поговаривали о них с опаской. Вот и думай дальше сам.
— Да уговорил уже, пойдем на запад.

С парусами я связываться не стал. Вовсе не потому что не представлял, как это делается. Как раз наоборот: прекрасно знал. Сказывалась школа Саеда плюс дни, проведенные на «Альбатросе»: я не ворон ловил, а запоминал все, чем занимается команда. И хоть мачтовое хозяйство на «Псе» было несложным — это лишь на взгляд дилетанта.
При ходьбе под парусом нужно несколько понимающих и расторопных матросов. Чтобы быстро умели карабкаться по вантам, правильно уяснять задачу после короткой команды, поднимать-опускать без задержек. А для этого надо иметь кучу навыков, начиная от завязывания морских узлов с большой скоростью в любой ситуации и заканчивая четким пониманием своей роли — ведь работа командная и требует слаженности.
А еще потребуются рулевые, умеющие грамотно удерживать идущее под парусом судно на курсе.
И позабыл одну мелочь: задувало почти строго с запада, а местные корабли ходить против ветра не умели. А умей — так все равно одна морока, скорость продвижения при этом будет смешной.
«Рыжий пес» пошел на веслах. Вчерашние рабы вернулись на свои места. И пусть трюмы были вычищены, пусть на них не было цепей и рядом не стояли надсмотрщики с плетками, все равно, наверное, мужикам было не по себе.

Глава 17
ЗЛОБА МОРСКАЯ

Поспать я толком не успел. Проснулся даже не от заметно усилившейся качки, а от пронзительных завываний ветра за приоткрытым окошком. Пусть корабль отмыли, но все равно запах нечистот въелся в каждую доску и сдаваться не собирался, так что вентиляцией не пренебрегали.
Ладно окошко — это еще ерунда. Ведь сейчас открыты все люки и двери, а это уже серьезное покушение на стойкость корпуса перед непогодой.
Поднявшись, я посмотрел на спящую у противоположной стены Нью. Ей, похоже, ни качка, ни ветер не мешали.
Сон честного человека.
Ухватил раскачивающийся фонарь, потушил. На случай усиления волнения лучше избавиться от всех источников огня.
Тихо, стараясь не разбудить девушку, поднялся по лестнице, осторожно прикрыл за собой люк, как перед этим окошко.
Итак: первые меры по приведению судна в штормовую готовность приняты. Теперь осталось закрыть остальное и озадачить вахтенных.
Дверь на палубу оказалась закрыта, и ее едва из рук не вырвало, когда опустил ручку. Ветер усиливался на глазах, горизонт почти непрерывно светился от разрядов далеких молний. Да мы же идем прямиком навстречу буре! Волны пока не успели подняться, но, судя по специфическому шуму, издаваемому срывающимися под напором воздушной стихии пенными барашками, их недолго осталось ждать. Дождя еще не было, но ветер был пропитан тем свежим влажным духом, который предшествует грозе.
Прикрыв за собой дверь, я направился к рулевым. Помимо них на площадке обнаружил Норпа. Вожак рабов был мрачнее, чем надвигающаяся буря, и неотрывно всматривался в пылающий горизонт впереди по курсу.
— Норп, буря начинается.
— Вижу.
— Почему меня не предупредили? Или только заметили?
— Не только. Но тебе надо отдыхать после тех ран.
— Забудь про раны.
— Тебе не стоит волноваться, мы готовы к шторму.
— А почему не задраены люки?
— Забыл, сейчас пошлю людей.
— Люки чепуха, их задраить недолго, и нам это не помешает. Но придется закрыть весельные отверстия.
— Но ведь тогда мы не сможем грести.
— Останутся два рулевых весла, вот на них и будем держаться.
— Нас понесет на восток.
— Зато не утонем. Знаешь, сколько воды примет корабль при большой волне, пришедшейся в борт, где все открыто? Никакие помпы не успеют откачать. Или Шнерх поступал иначе?
— В сильные шторма мы не попадали. Он заранее за островами укрывался.
— Эх… надо было его пощадить, он был бы полезен…
— Справимся и без вонючих свиноедов.
— Буря будет, похоже, очень серьезной. Надо поставить штормовой парус.
— Это зачем?
— Специальный парус на носу. Я слышал, что его положено ставить. Тогда корабль не разворачивает бортом к волнам.
— А если развернет?
— Опрокинет, как «Альбатрос», если волна очень большая. А те, что поменьше, будут расшатывать борт, между досками начнут образовываться течи.
— С парусом нас понесет на восток еще быстрее.
— Я знаю, что тебе туда не хочется, но между дном морским и востоком что выберешь?
— Да понял я, понял… Но у нас нет никого, кто умеет ставить паруса. И где этот штормовой?
— Я помогу.
Можно было все это Норпу не объяснять, а просто приказать. Он бы подчинился, не выказав неудовольствия. Но этот невольник резко выделялся из общей массы любознательностью, смекалкой и организационными способностями. Глупо превращать такого «нестандартного сотрудника» в слепого исполнителя. Пусть знает, что и зачем делается, вдруг ему придется принимать быстрое решение в критической ситуации. Это лучше получается, если имеешь представление о происходящем, вникнув хоть немного в каждую мелочь.
Паруса я никогда в жизни не ставил. Имел лишь теоретические представления, базирующиеся на «лекциях» Саеда и наблюдениях за работой матросов на разных кораблях. Честно говоря, больше всего помогли контрабандисты: «Альбатрос» пользовался преимущественно ветровыми движителями. Бывшие галеры демов такой сложной оснасткой похвастаться не могли. Даже мачты на них были невысокими и съемными.
Может, мы где-то что-то не такими узлами вязали — не знаю. Но результат я признал удовлетворительным — узкий треугольный парус поставили, отделавшись лишь одним сорванным ногтем у зазевавшегося невольника. Ветер, мягко говоря, свежий, очень уж нам мешал.
Через минуту после того, как мы закончили возню, обрушился ливень. Такой, что даже молний через потоки воды разглядеть не получалось, и раскаты грома доносились приглушенными и какими-то необычными.
Чуть ли не на ощупь добрался до рулевой площадки, перекрикивая шум бури, заорал в ухо Норпу:
— Меняй рулевых каждый час!
— А как я узнаю, что час прошел?!
У Шнерха были песочные часы, но где же их теперь искать?!
— Как увидишь, что люди вымотались, сразу меняй! На рулях нужны свежие! Понял?!
— Да! Уходи вниз! Я присмотрю!
— Нет! Ты спустись в кубрик, там были плащи навощенные для непогоды и шляпы высокие, острые наверху, с них вода сама стекает! Отдохни и переоденься в это, затем поднимайся!
— Сперва ты!
— Нет! Я тут опытнее всех вас, хоть и плохой моряк! Надо посмотреть, все ли нормально будет! Если так, тогда уйду!
Норп кивнул, пошел вниз. Я, крепко держась за штормовой леер, передвинулся к углу площадки, начал наблюдать за ходом судна. Наверное, это удобнее делать с носа, но там не было под рукой рулевых, готовых немедленно отреагировать на приказ.
На первый взгляд «Пес» шел перпендикулярно волнам, равномерно взбираясь на их гребни. Некоторые рысканья имели место не из-за управления кораблем, а из-за сложного поведения поверхности моря. Ветер хоть и казался изменчивым, но направления не менял.
Но я все же начал побаиваться. В таких штормах мне никогда не доводилось бывать. Даже та буря, из-за которой весь мой флот переболел морской болезнью, а сам я в результате оказался посреди моря в обнимку с бревном, и близко не стояла с этим кошмаром.
Самое неприятное, что все только начиналось. Вода уже перекатывалась через палубу — волны заливали шпигаты. Скоро они начнут перехлестывать через борта, и тогда мы узнаем, сколько щелей в корпусе «Рыжего пса».
И еще я вспомнил, что не проверил состояние помп, а это вот-вот станет жизненно важным.
Ветер усилился до скоростей, когда каждый натянутый канат, каждая щель и даже рукояти рулевых весел превратились в свистки, насвистывающие разные мелодии. Эти звуки в сочетании с шумом ливня почти заглушали грохот волн.
Я нахожусь на деревянном неказистом суденышке размером с прогулочный теплоход посреди бури, которая в этих краях далеко не каждый год бывает.
Повезло…
Норп появился, казалось, спустя вечность. Хотя вряд ли прошло больше получаса. В островерхой войлочной шляпе, закутанный в плащ от шеи до пяток, он был похож на классическую ведьму. Только метлы не хватало для законченности образа.
— Дан, уходи вниз!
— Держи корабль на курсе! Видишь, какие волны?! Если развернет, мы долго мучиться не будем!
— Да понял я! Понял!
— Вода внизу есть?!
— В балласте полно, но ее уже откачивают!
— Схожу проверю, как там помпы!
— А что там проверять?! Если с помпами все плохо, то мы до утра не продержимся! В этом вонючем корыте щелей куда больше, чем честных досок!
На четырех помпах работали восемь человек. Рядом, на гребных скамьях, отдыхала смена. Наверху было холодно от ветра и ливня, а здесь жарко и одуряюще влажно. Тела невольников лоснились от пота, лица застыли в гримасе въевшейся усталости.
Помпы работали непрерывно, но через решетки, перекрывающие балластный отсек, было видно, что вода не исчезала. А если оглядеться, можно было заметить тончайшие ручейки, сочащиеся по бортам тут и там. Обшивка корабля будто плакала, избиваемая волнами.
Высказав несколько ободряющих слов и всем своим видом показывая, что опасаться нечего, я пошел к себе в клетушку, потому что долго находиться среди этих людей, изображая вовсе не то, что испытываю, не сумел бы.
Нью не спала. Я не успел спуститься, как она затараторила из темноты:
— Что происходит? Что там?
— Ничего страшного. Простой шторм.
— Ничего страшного?! Это же шторм!
— Мы в море, а здесь такое случается. Поболтает немного — и прекратится.
— Ты как-то странно это говоришь.
— Мы не тонем, если ты это имеешь в виду.
— Спасибо. Утешил. Я уже тонула один раз с кораблем вместе. Больше не хочу. Знал бы ты, как это было приятно. Чудом не запаниковала, и повезло, что не толстая, сумела выплыть через окошко. Просто ужасно, как боялась застрять.
— Догадываюсь…
— С нами правда все хорошо?
— Конечно, — как можно более естественно заверил я.
— А почему тогда корабль трещит?
— Так ведь волны большие. Когда корабль через них перекатывается, нос, корма или то и другое поочередно провисают. Отсюда возникают напряжения в корпусе, и ты слышишь эти звуки.
— И тебя это не волнует?!
— Так и должно быть. Он и в спокойную погоду потрескивает на малых волнах, просто гораздо тише.
— И не развалится?
— Если верить карте, здесь рифов быть не должно. А нам только они опасны.
— Ты же говорил, что не представляешь, где мы находимся?
— Ну приблизительно-то понять можно.
Я не стал объяснять девушке, что опасностей стоит ждать не только от них. Напряжения, возникающие в корпусе, вызывают деформации. Они упругие, то есть не приводят к разрыву элементов конструкции, но, учитывая, что в отличие от цельнометаллических судов набор у «Пса» состоит из множества деталей, разными способами соединенных, идет процесс расшатывания. Щели между досками, тщательно законопаченные, приоткрываются, порционно пропуская воду, волны, раз за разом перекатываясь через палубу, тоже потихоньку пробивают себе дорогу даже при тщательно закрытых люках.
«Рыжий пес» сейчас обливался солеными слезами. Скатываясь вниз, они сливались в тонкие ручейки, добирались до балластного отсека, откуда их откачивали помпами. Чем сильнее сила волн, тем больше приток воды. Если команда не сможет с ним справиться, судно примет столько лишнего груза, что не сможет держаться на поверхности.
Есть и другие способы нас похоронить. К примеру, большая волна может попросту накрыть судно, задавить своей мощью. Или швырнуть вниз с такой силой, что не выдержит корпус, и тогда мы получим уже не течь, а настоящий водопад, который зальет трюм если не за секунды, то за считаные минуты.
Не зря Шнерх заранее прятался при первых признаках бури. Море богато островами, и он этого никогда не забывал. И мы бы сейчас могли укрываться, не пойди на запад, бросив якорную стоянку.
Но кто же знал. А где сейчас искать другой остров, никто на «Рыжем псе» не представляет.
Те еще морячки собрались…

Буря терзала нас до утра. Возник реальный риск пойти ко дну — помпы перестали справляться. И когда стихия пошла на попятную, я чуть не затанцевал от радости.
Теперь точно не помрем. Альтернативный вариант тоже не потребуется: не придется носиться по морю на бревне или сомнительном плотике.
Не обошлось без потерь. Штормовой парус начало рвать. При попытке поставить новый за борт смыло двоих.
Парус в итоге сменили. Это стоило мне многих нервов, потому как сам спасся лишь благодаря тому, что вовремя схватился за штормовой линь и не отпускал, несмотря на нешуточную силу, с которой море хотело сделать меня своей добычей.
То, что свирепая буря утром успокоилась, вовсе не означало, что мы легли на прежний курс. Тот ужас, который накрыл нас ночью, ушел, но оставил за собой очень даже приличный шторм, сопротивляться которому у нас не было ни сил, ни возможностей. Так и продолжали идти на штормовом парусе, помогая ему рулевыми веслами.
Нас несло на восток.

Глава 18
ВОСТОК

В крышку люка осторожно постучали. Мгновенно проснувшись, я первым делом положил руку на рукоятку сабли, вторым произнес:
— Кто там?
Люк приоткрылся, и голосом Шнейга, подвизавшегося у меня на роли то ли слуги, то ли еще кого, пробормотали:
— Норп велел передать, что ветер будто бы совсем стих и волна успокаивается.
— Скажи ему, что я сейчас поднимусь.
— Шторма больше нет? — сонно спросила Нью.
— Похоже на то.
— Но шатает ведь.
— Это ты качку так обозвала? Ай-я-яй! И еще выдавала себя за морского офицера. Как не стыдно.
— Очень смешно…
— Море еще не успокоилось. Волны ерунда, все зло в ветре.
Норп расхаживал по палубе, будто что-то выискивая. Увидев меня, он кивнул в сторону борта:
— Ветер стихает, волна тоже.
— Вижу, — сказал я, оглядываясь.
Куда ни кинь взор, всюду темная поверхность потревоженного бурей моря. Но волнение хоть и приличное, до опасного ему уже очень далеко. Ни признаков островов, ни рифов, ничто не выделяется. Все однородно.
— Можно разворачиваться на запад, — продолжил любимую песню Норп.
Мне эта затея не нравилась, и я объяснил почему:
— Представляешь, сколько придется идти? Нас почти два дня несло в обратном направлении с хорошей скоростью. На веслах это расстояние придется идти неделю. Даже больше, если ветер не изменит направления. И пресной воды у нас как раз на неделю осталось. Зато соленой хоть залейся: корпус протекает в сотне мест, помпы работают без перерывов. Надо срочно отремонтироваться и залить бочки.
— Найдем остров.
— С этой картой трудно даже берег моря найти, а об островах не мечтай.
— Плохо. Сколько дней нам потребуется, чтобы добраться до берега?
— Неизвестно. Ветер ведь не точно на восток дул, а немного менял направление время от времени. Мы можем сейчас быть где угодно: на краю мелей, за ними, или даже перед проливами.
— Но у тебя ведь есть карта.
— И что с того? Море везде одинаковое. Надо ориентиры какие-нибудь, чтобы привязаться. Те же рифы, мели, острова.
А еще лучше спутниковый навигатор или хотя бы секстант и точный хронометр, но говорить этого Норпу я, конечно, не стал.
Тот, заметно разочаровавшись в моих штурманских способностях, приуныл:
— Так что мы будем делать?
— Лучший выход — это болтаться в море, пока волнение не стихнет, а затем попробуем пойти на север.
— Прямиком к мелям?
— Нас, скорее всего, унесло восточнее них, так что не наткнемся. А если не так, то днем в спокойную погоду заметим их и развернемся.
— Значит, ночью лучше стоять?
— Да, в темноте двигаться не будем.
— И что потом? На севере?
— Водой запасемся, корпус проконопатим, где сможем, а дальше видно будет.
— Ты думаешь все же пойти на запад вдоль берега?
— Я этого не хочу. Если все будет хорошо, вернемся в море, обойдем мели южнее, а там уж до Межгорья недалеко. Лишь бы погода опять не испортилась.
— И каково там, в твоем Межгорье? Я слышал, что от тварей не протолкнуться.
— Как ты мог это слышать, если сидел на скамье гребцов?
— От новеньких. Так мы узнаем, что в мире происходит.
— В Межгорье не так все плохо. Погани нет, считай, но и людей мало. Зато земли бери сколько хочешь. Крестьяне на несколько лет освобождены от налогов, продукты у них только за деньги берут. И воины хорошие нужны. Те, кто порасторопнее, могут даже замок свой получить. Там теперь пустых хватает.
— Тебя послушать, так не Межгорье, а прямо рай какой-то.
— Не рай… всякое бывает. Но уж не хуже, чем в том же Ортаре. А во многом даже лучше.
— Не был я никогда в Ортаре.
— Не думаю, что он сильно отличается от того герцогства, где ты служил.
— И я не думаю. Была даже когда-то мысль в Ортар податься. Кенгуду постоянно нужны солдаты. Мрут они у него огромными толпами, однако и платит хорошо.
— Война у него с поганью, которая от побережья идет.
— Знаю. И еще имперцы у него оттяпали выход к Веге, загребли под себя всю торговлю между верховьями и низом. Наверное, мечтает вернуть свои земли.
— Не знаю, о чем он мечтает, я никогда с ним не встречался.
— А как же он тебе Межгорье доверил? Как же оммаж?
— Мать его постаралась. Королева. Все делалось в спешке, обошлись без лишних церемоний.
— То есть ты не давал клятвы?!
— Можно сказать и так.
— Но это неправильно! Так не бывает! Твои права могут оспорить!
— Да кто оспаривать будет?
— Всегда найдутся охочие до чужого добра.
— Говорю же: спешили очень. У нас проблемы возникли с карающими. Вот королева и проделала все быстро.
— Слышал я, в молодости она той еще штучкой была. Интересной и не слишком строгой. Поговаривают даже, что Кенгуд нынешний не совсем от прежнего получился, а очень похож на одного смазливого баронишку, который при дворе в те времена ошивался. Рога у короля отросли такие, что ему даже в двустворчатые двери приходилось боком проходить, — все об этом знали.
— Я тоже разное слышал, но ничего сказать не могу, свечки там не держал.
— Где — там?
— Ну в опочивальне королевы, возле ложа.
Норп хохотнул:
— Смешные ты иногда вещи рассказываешь, страж. Не слышал такой шутки.
— Это еще что. Ты моего попугая не видел. Он тот еще весельчак.
— А где он?
— Не знаю. Надеюсь, в Межгорье уже с ним увижусь. Кстати, если надумаешь пойти служить к Кенгуду, спроси сначала у меня. У нас и платят серебром без задержек, и кормят не жалея, и не дохнут толпами, как у короля.
— А вообще воюете?
— Воюем. Зимой три оты к нам пришли на шести галерах.
— И что?
— Теперь у нас есть шесть галер.
— Это на них вы Альлабу разграбили, как мы слышали?
— На них. Там еще захватили, так что у нас уже целый флот.
— Добычу небось хорошую взяли?
— Еще не считали. Наших много освободили. Железный Мыс вообще безлюдей остался — всех подчистую вывезли.
— Это правильное дело, богоугодное.
— Да мы просто о своей выгоде не забывали. Людей в Межгорье мало, а там собрались лучшие мастера. У нас они пригодятся.
— Из рабов в рабы?
— Неволить никого не собираемся, и люди не дураки, думаю, большинство рады будут у нас остаться.
— Ну да. Ты умеешь уговаривать.
— Так ты согласен?
— На что?
— На Межгорье.
— А… Да тут и спрашивать нечего. Я раб вчерашний, ничего не имеющий. Меня карающие запрут в подвал на полгода и будут следить — вдруг что неладно. Закон у них такой.
— Слышал.
— Ты страж, ты не должен так делать.
— И не делаю. У меня погань попугай определяет.
— Ну так давай быстрей пойдем в твое Межгорье. Знал бы ты, как ноги по нормальной земле соскучились. Ненавижу море…

Вчерашние рабы доверили мне самое дорогое, что есть у человека, оказавшегося в море: корабль. С ним ведь неразрывно связаны все их жизни. Смешно, но здесь даже профессиональные моряки нередко не умеют держаться на воде. А те, кто умеет, делают это как новички или дети. Долго никто не продержится. Может, где-то в этом мире и есть пловцы не чета мне, но пока что такие не подворачивались. Так что в случае гибели судна команде непросто будет уцелеть.
Впрочем, даже я недолго бы барахтался, не подвернись то бревно.
Вот теперь приходилось ломать голову, пытаясь сберечь полсотни жизней. Я понятия не имел, где мы находимся. Зато знал, сколько воды осталось в бочках. Несколько из них из-за того, что плохо были закреплены, пострадали в бурю, и в них не сохранилось ни капли. Это усугубляло ситуацию.
При начале шторма стоило попытаться собирать дождевую, но мы слишком растерялись… Надеяться, что еще раз, а может, и не один, обрушится такой ливень или пусть чуть слабее? Глупо, ведь на дворе лето — это пора хорошей погоды. Бури, подобные случившейся, редкое явление, и, как правило, продолжительность их обычно куда меньше.
Я часами изучал карту контрабандистов, но ни капли дополнительной информации выжать из нее не смог. Примитивный компас, во многих местах нагло врущий из-за обилия магнитных аномалий, тонкая веревка с равномерно навязанными узлами и лот — вот и все местные инструменты для навигации. Саед использовал что-то вроде бледного подобия секстанта, но делал это только в очень спокойную погоду и не очень доверял результатам измерений. Как я понял, этому миру не повезло на свою Полярную звезду, а ее заменитель был значительно смещен, отчего приходилось брать поправки по сложной системе, причем весьма приблизительно: большего не позволял уровень здешней математики.
Мне срочно надо было привязаться. К чему угодно, но лучше к очертаниям побережья. Этого у карты не отнять: южане снабдили береговые ориентиры тщательными описаниями.
А еще у берега может повстречаться рыбацкий баркас, и нам все расскажут.
Вот потому меня упрямо тянуло на север, несмотря на риск. Быстрее туда, прямой дорогой. Море, на котором не найти ни следов, ни тропинок, вызывало нехорошие эмоции. Ведь под рукой нет никого вроде Саеда, кому можно было бы передать ответственность. Вся надежда на самого грамотного — на меня. Даже Нью в этом вопросе мало чем сейчас отличалась от Норпа. Она банально не умела ни читать, ни писать на местном. Верю, что быстро освоит эту науку, но это дело будущего, пусть и недалекого.
На следующее утро слева заметили бурление волн на рифах, а чуть позже спереди показался островок. Подходы к нему были осложнены многочисленными камнями, а крошечные размеры подсказывали, что вряд ли на нем стоит рассчитывать на источник пресной воды.
Прошли мимо.
Еще один клочок суши, похожий на предыдущий во всем, был замечен ближе к вечеру. Меня это напрягло еще больше. Похоже, вокруг хватает подобных островов и ночью нас может выбросить на камни возле одного из них. Пусть мы и не движемся в темное время суток, но течения морские не спят.
Потому подошли поближе к острову, и, когда лот показал приемлемую глубину, встали на якорь. Теперь можно было ночевать без опаски.
Утром недосчитались еще одного бывшего невольника. Во время боя он получил ранение в бок. Рана, с виду не слишком серьезная, сильно воспалилась, лекарств никаких не было, ему ничем не смогли помочь. Нью пала духом — ведь ей приходилось заботиться о бедняге до последних минут. К тому же все предыдущие смерти прошли мимо нее, ей разве что трупы пришлось увидеть в первый день, да и то шок, испытанный при гибели «Черного альбатроса», сгладил впечатления. А этот человек увял у нее на глазах.
Плохо. Смерть эта не первая и не последняя. Хорошо бы поймать тех, кто послал сюда Нью, и подержать их за горло минут двадцать, временами по чуть-чуть позволяя дышать, удерживая на грани потери сознания.
Надо хоть немного думать головой, а не тем, чем обычно, тогда сюда ни за что не попадут горе-добровольцы вроде Нью.

Глава 19
СЕВЕРНЫЙ БЕРЕГ?

Край моря показался спустя пару часов после рассвета. Я не сразу это понял, но мгновенно насторожился, разглядев невысокую полоску еле заметной дымки у горизонта. На приближение непогоды это не походило, а вот на признаки суши — очень даже. Между мелями и проливами островов такого размера на карте не имелось. У этого пергамента были изъяны в виде неточностей, но крупных объектов составители не игнорировали.
Я приободрил команду, заявив, что берег недалеко.
А сам не очень успокоился. Даже когда сушу стало возможно разглядеть человеку с плохим зрением, я не мог понять, куда именно нас занесло. Какие-то холмы, долины между ними, гор, за которыми прячется мое графство, не видать, как и других бесспорных ориентиров.
Нью, пользуясь моментом, спешно училась читать и сейчас неотрывно смотрела на карту. Но, заметив, что я чернее тучи, поинтересовалась:
— Что случилось? Что-то не так?
— Я не пойму, где мы.
— Ну ничего страшного. Это ведь точно берег моря. Наберем воды и пойдем в твое Межгорье. Оно ведь не может быть слишком далеко.
— Кто знает…
— Ну если бы шторм занес нас далеко, мы бы не могли не видеть берегов проливов. Да и не прошли бы через них в бурю. Значит, мы все еще в большом море, а не в той луже, которая на востоке.
— Да я не о том. Видишь ли, политическая ситуация сейчас нехорошая. Погань и демы выбили людей с южного берега, затем со всех островов, кроме Матийского архипелага, и теперь атакуют север. На западе за Межгорьем побережье уже полностью безлюдно, здесь местами тоже разорено подчистую. Из других народ тоже бежит, неразбериха из-за этого сильная, власть почти ничего не может решить. Бандиты, мародеры, логова пиратских шаек, тайные базы демов — каша еще та образовалась. Солдаты местных армий, кстати, от этой публики мало чем отличаются, потому что шлют сюда, как правило, штрафников. Доходит до того, что пополнение из тюрем набирают. Сюда если соваться, так эскадрой, и пару сотен отборных воинов прихватить — не меньше. Очень нехорошие места.
— Ну воду хоть набрать здесь можно?
— Вода не дефицит — чай не пустыня.
— Ну так наберем и уйдем.
— Берег незнакомый, где брать, не знаем, ночью подойти не сможем, а днем нас видно издали. Может, и сейчас уже видят. Одинокий корабль с не слишком сильной командой. Мы — лакомая добыча. Нам надо побыстрее найти реку или бухту укромную, зайти туда, чтобы с моря не заметили, а то тут много разного отребья вдоль берега шляется. Вон между холмами видишь что-то вроде входа в залив?
— Не пойму… На залив не похоже. Чуть левее такое же — видишь?
— Может, река при впадении на два рукава разделилась? Хотя вокруг реки обычно заросли погуще, а я ничего подобного не вижу.
— По карте не понять.
— Да забудь ты о ней, такие мелочи там редко обозначают.
— Дан, тот остров, где мы стояли на якоре и где тебя… Ну… тебе они ногу… Он обозначен. Вот, наверное. Крестик с маленьким кружочком на нем.
— Знаю.
— На карте такие значки еще есть.
— Ага. В том числе и на том острове, где мы встретились. Они, похоже, таким знаком обозначают важные для них места.
— Я тоже так подумала. И посмотри на линию северного побережья. Здесь три таких значка. Один даже не на берегу, а на большой реке, в том месте, где в нее другая река впадает. Наверно, заходили туда зачем-то. Еще один в бухте узкой, почти в конце ее. Или залив. Не знаю точно, ведь масштаба нет.
— В описании сказано, что это бухта с высокими берегами.
— Вот третий еще. Между островом и побережьем, в узком проливе. И никаких других ориентиров нет. Что, если перед нами никакая не река, а остров неподалеку от берега? Тогда это не рукава речные, а входы в пролив.
— Ты хочешь сказать, что нас непонятно куда занесло бурей, затем мы вышли к побережью в случайно выбранной точке, надеясь сориентироваться, и первое, что увидели, — место, интересующее контрабандистов? Ни ты, ни я понятия не имеем, сколько здесь островов. Если верить карте, так чуть ли не один за другим идут. Сама хоть веришь в такое совпадение?
— Ну не знаю… Ты только посмотри: восточнее на карте холмы высокие показаны, густым лесом заросшие, западнее горы. Ни того, ни другого мы здесь не видим. Зато очень похоже на побережье с этим значком.
— Масштаба нет, сама же знаешь. Подобная местность может тянуться на сотню километров, а может, и больше.
— Согласна. Ну а вдруг то самое? Куда шли контрабандисты? И знаешь, очень даже возможно, что именно там у них место встречи с теми тремя кораблями из другой шайки. Посмотри внимательно: карта затаскана сильно, но этот значок выглядит совсем свежим. Его будто только что нанесли. Мне кажется, что это случилось перед самым плаванием, когда договаривались о месте встречи.
— Гм… Далеко идущее предположение, но с тем, что он свежий, согласен.
— И что делать будем?
— Ну… для начала не станем соваться в пролив, или реку, или что там окажется. Попробуем высадиться в сторонке, разведаем, выясним обстановку.
— Может, лучше отойти назад и выбрать другое место?
— Надо с Норпом поговорить… Хотя о чем там разговаривать? Ветер с западного на юго-западный меняется, небо затянуто сильно. Если к ночи не встанем на якорь, а при таких глубинах без подвернувшегося острова это не получится, то сильно рискуем. В темноте может дотащить до берега и посадить на камни.
— Веслами грести можно ночью против ветра.
— Куда? Компас здесь показывает куда угодно, но только не на стороны света. Не думаю, что ночью он станет работать правильно. Звезд при такой облачности не разглядеть, значит, и по ним не сориентируемся. На ветер смотреть? Да мы даже не заметим, если он изменится. Как ни крути, но для нас безопаснее всего, если засветло найдем стоянку.
— Не вижу я на берегу удобных мест, кроме этих заливов, или проливов, или не знаю что это такое.
— Пойду все же с Норпом поговорю.
— Ага. Сходи. Один ум хорошо, а полтора лучше.
— Чего это тебе Норп так не нравится?
— Я разве его имела в виду?
— Нью, не ехидничай. Тебе не идет.
— А ты не веди себя как последний дурак. Посмотри еще раз на карту и на этот знак. Все совпадает ведь. Нельзя нам здесь оставаться.
— Я еще раз говорю: таких островов здесь десятки или сотни. Шансы выйти именно к отмеченному, мягко говоря, низкие. А шансы встретить там остальные корабли их шайки еще ниже. Будешь и дальше панику разводить? Или у тебя есть информация, мне неизвестная?
— Информации нет. Но есть интуиция. И я ей верю.
— А я верю фактам. Пойду поговорю с Норпом.

Норп, выслушав мои опасения и предположения Нью, почесал затылок, подумал, еще почесал и выдал результат:
— Одна помпа почти не качает, и починить ее вряд ли получится: нет у нас мастеров для такого дела. Шторм здорово потрепал, воды все больше и больше прибывает. Надо срочно на мель становиться, в прилив, и заниматься корпусом. Хоть слегка его в порядок привести. Даже в спокойную погоду нам тяжело приходится, а пойдет волна — так слезами обольемся. Ветер вон меняется: вдруг это не к добру?
— Я о том же. Нам край нужна суша, хоть какая-нибудь. Уже начинаю жалеть, что к тем островкам приставать не стали.
— О чем жалеть? Там нет воды, и вообще я бы поостерегся к здешним островам подходить даже днем, а уж ночевать на них тем более. Но не скажу, что с радостью пойду к этому берегу.
— Думаешь, Нью права?
— Бабы обычно глупы, но даже самая глупая иной раз скажет что-то ни с того ни с сего, и все до единого слова сбывается. Не раз такое замечал.
Из люка высунулась обеспокоенная физиономия Шнейга:
— Сэр страж, в носу открылась течь.
— А до этого там разве было сухо?
— Но это совсем другая течь. Очень большая. Струя воды бить начала.
Мы с Норпом переглянулись, и тот, вздохнув, выдал:
— Началось. Это корыто разваливается. Нам нужен берег. Пусть даже там вся армия погани будет нас поджидать. Медлить с этим нельзя.

Чтобы законопатить щели между разгулявшимися в бурю досками бортов, необходимо как минимум добраться до этих самых щелей, причем с двух сторон. И очень желательно, чтобы они при этом пребывали не в воде, — это упрощает работу, да и качество ее возрастает на порядки.
Нам ведь не нужен ремонт на скорую руку, результаты которого будут уничтожены получасовой болтанкой на средней волне?
Корабль, даже деревянный, предмет тяжелый. Силами полусотни человек, используя простейшие механизмы, его можно оттащить от береговой полосы, но это займет очень много времени. И все это время нам придется торчать у всех проплывающих мимо на виду, что очень нежелательно. Если в отношении нас проявят агрессию, даже сбежать не получится: ведь за пять минут судно на воду не спустишь.
Существовал компромиссный вариант: частично вытащить корабль на сушу, используя отлив, и так же частично залатать, дабы уменьшить приток воды.
В системе планеты, на которой я оказался, имелось четыре спутника. Может, и больше — это лишь те, которые наблюдаются невооруженным глазом. Два из них очень заметны, хоть визуально уступают старой доброй Луне, другая пара не отличается от ярких звезд.
Орбиты всех спутников на разном удалении от планеты, периоды обращения тоже. Возможно, эллипсы орбит сильно вытянуты, потому что визуально кажется, что видимые размеры крупных сателлитов значительно меняются со временем. Хотя ручаться не стану — это может быть обман зрения.
К чему я все это сейчас вспоминаю? А к тому, что предсказать точное время приливов и их высоту в этом мире было непросто. Саед как-то угадывал, но мне до него далеко.
А нам очень нужен был прилив. И желательно повыше. Если на его пике посадить корабль на мель возле пологого берега, в отлив значительная часть днища покажется из воды и мы получим доступ к подводной части корпуса. Понятно, что ремонт будет частичным, да и качество поспешной работы отличным не назовешь, но до Межгорья не так уж далеко, и шансы добраться без дополнительных приключений велики.
Проблема заключалась лишь в том, что никто на «Рыжем псе» не имел представления: отлив сейчас или прилив. Или ни то, ни другое.
Норп даже привел на площадку к рулевым тощего типа с гипертрофированными руками и плечевым поясом — при скромных ногах эти красноречивые признаки выдавали в нем матерого невольника на гребных судах.
— Это Ольб, он из канегов, а они все как один лучники отличные. Глаз у него — как у ястреба.
По мне, он выглядел скорее близоруким — уж очень рассеянный какой-то взгляд. Но придираться не стал, спросив о другом:
— И зачем он здесь?
— Может, как-то сумеет понять, прилив или отлив сейчас.
С сомнением покосившись на приближающийся берег, я покачал головой:
— Даже сотня канегов тут не поможет. Надо остановиться, понаблюдать, прибывает вода или убывает.
— Камни, — неожиданно произнес Ольб.
— Что? — не понял я.
— Между берегом и нами камни. Их почти не видно, скрыты волнами. Редко выглядывают. Их много.
Не доверять словам «снайпера» у меня не было оснований, я и сам в движении волны замечал что-то неправильное.
— Норп! Команду на весла! Отходим!
Тот молча скатился вниз. Не дурак, понимает, что этот берег не для нас. Имейся на борту опытная команда при знающем лоцмане — шансы найти проход, если таковой существует, были бы высоки. Но у нас нет ни того, ни другого, значит, и «Рыжему псу» здесь не место.
Пусть у нас в носу опасная течь, но надо уносить ноги.
Вопреки ожиданиям, берег не начал удаляться, несмотря на работу гребцов. Более того — он продолжал приближаться. Обвинять в этом ветер было неправильно: хоть он и свежел, но не настолько, чтобы противостоять мышечной силе десятков человек.
Норп, тоже это заметив, вернулся на площадку.
— Дан, нас продолжает нести на берег. Ветер слишком сильный.
— Это не ветер — это течение. Придется отдавать якоря.
— Но мы остановимся, и все. А как уйдем потом?
— Каким бы ни было течение, в прибрежной полосе при отливе оно ослабеет или даже в обратную сторону пойдет. Или дождемся изменения направления ветра и попробуем вырваться на парусах. Так что отдаем якоря, оба.
Якоря бухнулись в воду и быстро пошли ко дну, разматывая бухты тросов.
И размотали без остатка.
— До дна не достали! — охнул кто-то из невольников.
Я не очень удивился. Море это не без сюрпризов: то сутками идешь, едва дно килем не задевая, то вдруг такая бездна под днищем разверзается, что лотом не промерить.
— Ждем! — приказал я. — Возле берега глубины станут меньше, и якоря зацепятся.
Камни уже слепой мог заметить, по характерному шуму ломающихся на них волн. Но якоря как висели двумя соплями из простуженного носа, так и продолжали висеть. Я начал подозревать, что рифы являются границей мелководья и зацепиться за дно у нас если и получится, то слишком поздно.
Пришлось спешно принимать сложное решение. Если оставить бесполезные сейчас якоря в таком положении, они затруднят маневрирование судном, так как увеличивают сопротивление. Поднять? А вдруг дно все же окажется ближе, чем я опасаюсь?
Пошел на компромисс: приказал поднять носовой якорь, оставив кормовой за бортом.
Гребцы надрывались так, как не надрывались под плетьми надсмотрщиков. Но тщетно: «Пес», отчаянно маневрируя перед стеной рифов, так и не находил безопасного прохода, а камни становились все ближе и ближе.
Ольб, о котором все забыли, подскочил ко мне и радостно произнес:
— Сейчас прилив, я теперь точно знаю! Вода прибывает на вон тот пляж — это сильно заметно.
— Да плевать уже на прилив, нам проход нужен среди рифов, не замечал его?
— Нет. Тут весь берег усыпан огромными валунами, широких проходов между ними не видно.
— Вот и я о том же…
На макушке ближайшего валуна вспенилась волна. Рукой подать — каких-то полсотни шагов. Мы по-прежнему ни метра не могли отвоевать у моря, наоборот: нас медленно и неотвратимо сносило к берегу.
— Норп. Всех, кто в трюмах, выгоняй на палубу. Внизу оставить только гребцов. Каждый пусть схватит доску, бочонок, связку дров с камбуза. Хоть что-нибудь, чтобы не утонуть, когда окажется за бортом.
— Думаешь, конец «Псу»?
— А сам-то как считаешь? Я попробую направить его на рифы.
— Зачем?!
— Видишь, как нас сносит? Тут они хоть и густо натыканы, но шанс проскочить есть. Дальше они сплошной стеной стоят, и нас тащит именно туда. Лучше рискнуть сейчас, чем с гарантией сгинуть чуть позже.
— Да, ты прав, лучше сейчас. Я пошел вниз.
— Бегом. У нас пара минут осталась.
Рулевые выпучили глаза, услышав приказ, и лишь криком получилось их расшевелить:
— Оглохли, что ли?! Правьте на берег! И постарайтесь!.. Очень постарайтесь идти между камнями, а не на них!
Напрасные уговоры — квалификация рулевых не предполагала сложных маневров. Ну пусть хоть усердие попробуют проявить, вдруг чудо случится.
И еще кое-что нам может помешать даже при самом удачном развитии событий. Те валуны, которые выдавались из воды или были чуть скрыты, мы хорошо видели. Но несомненно, что это лишь «верхушка айсберга» — на каждый заметный камень может приходиться десяток коварно заглубленных невидимок.
Я уже говорил, что корабль — штука тяжелая? Ну так вот, как и всякий погруженный в воду предмет, он имеет подводную и надводную части. Не знаю, какая осадка у «Рыжего пса», но подозреваю плохое. К тому же из-за течей он прибавил в весе, следовательно, она увеличилась. И лишь небеса знают, сколько камней, разглядеть которые мы если и сможем, то слишком поздно, сумеют дотянуться острыми вершинами до днища корабля. Пусть даже тупыми — мало не покажется.
Первыми за нас взялись вовсе не невидимки. Рулевые, в лучших традициях новичков, поздоровались с первым же отлично заметным камнем, угодившим нам в левую часть носового скоса корпуса.
«Удар в скулу» вышел столь сильным, что я не удержался на ногах, как и все остальные. Поднявшись, кинулся к борту, чтобы оценить ситуацию. Она пока что была непонятной — на камне нас не удержало, понесло дальше. При этом весла не шевелились, очевидно, происходящее вызвало стресс у гребцов и судно теперь полностью неуправляемо, потому что оба рулевых пребывали в затяжном ступоре.
Оттолкнув одного, я с нечеловеческим усилием, до хруста в суставах повел веслом, стараясь обогнуть сдвоенный камень, на который нас несло. Наверное, не успел бы, но, как ни удивительно, помогли рифы. Корпус судна задрожал, откуда-то снизу донесся скрежет и треск ломаемого дерева. Я понял, что мы днищем задели один из тех самых «невидимок», и задели серьезно.
Ход корабля замедлился, но до остановки не дошло, потому как накатившая волна вовремя приподняла корабль, опустив уже за опасным местом. А я все это время продолжал давить на весло, и, возможно, именно благодаря моим усилиям удалось избежать тесного знакомства с тем самым раздвоенным рифом, на котором мы могли засесть, будто посаженные на кол.
Опомнился второй рулевой, начал помогать. Поздно, остолоп…
Снизу почти птицей взлетел Норп:
— Дан! Тонем! Внизу воды по пояс!
— Вижу! Готовьтесь! Поплавать придется! Нью! Ты где?!
— Здесь! — прокричали снизу.
— Хватай что-нибудь — и к берегу!
В ответ что-то прокричали, но слова промелькнули мимо сознания — в этот момент днище ударилось об очередной камень, и на этот раз куда серьезнее. Судно навалилось на препятствие, палуба ушла из-под ног, отчего я опять не удержался на ногах и лишь чудом не свалился с высоты рулевой площадки. А затем последовал второй рывок, ничуть не слабее. Но другой природы. Якорь, про который все забыли, наконец нашел за что зацепиться и сделал это именно сейчас. Корабль, оказавшись на привязи, дернулся в сторону, налетев на новый камень.
Вот теперь мы остановились окончательно.
Бросив взгляд по сторонам, я легко догадался, что дальше «Пес» вряд ли пойдет. Все, это его последняя остановка. Корпус еще содрогался, со скрежетом переползая через камни, но это была своего рода агония, вызванная инерцией судна и действиями волн.
— Все за борт! — крикнул я и первым последовал своему приказу.
Уж очень сильно пугала мачта. Как-то нехорошо накренилась, будто собираясь обрушиться на палубу, прихлопнув своими тяжелыми реями нерасторопных.
Уже вынырнув, понял, что я последний осел. Покинул судно в том, в чем был, не прихватив массы полезных вещей.
И даже не посмотрев, как там Нью…
Начал крутить по сторонам головой, пока не высмотрел девушку впереди. Значительно меня обогнав, она быстро плыла в сторону недалекого берега. И никакими подручными средствами при этом не пользовалась, то ли позабыв о моем приказе, то ли его проигнорировав.
Скорее последнее.
Припустил вслед за ней.
Метров триста-четыреста — даже для не слишком хорошего пловца дистанция терпимая. Ничего удивительного, что я преодолел ее одним из первых: ведь меня не тормозили доски, бочонки и прочие средства спасения на воде, коими обременили себя остальные.
За одним исключением.
Нью, самая первая оказавшись на суше, стояла у кромки прибоя, расставив руки в стороны.
— Ты что, пугало из себя изобразить решила? — поинтересовался я, шлепая по мелководью.
— Будь у тебя хоть капля ума, мог бы догадаться, что таким способом я пытаюсь высушить платье.
— Капля? Ума? Да где же мне найти столько?! И вообще зря ты это затеяла: команде, и мне в том числе, приятно смотреть на девушек в мокрой одежде. Не лишай нас последней радости в жизни.
— Очень смешно. Ну что? Доволен? Нашел берег? А я ведь тебе говорила, что не надо было сюда идти.
— А у нас был богатый выбор? Радуйся: мы живы, и мы на суше. Поверь, это очень даже неплохо.
— Пытаюсь поверить, но почему-то не получается. Дан, а зачем тебе пустые ножны?
— Пустые? Блин, а ведь в них был меч… Получается, теперь они и правда мне незачем…
— Корабль… Смотри…
Обернувшись, я никакого корабля не увидел. Лишь мачта торчала из воды, да и та становилась все короче и короче.
— Поздравь меня, Нью.
— С чем?
— Второй корабль. Второй мой корабль. И тот, и другой на дне. Как ты думаешь, может, есть смысл сменить профессию капитана на что-нибудь другое? Например, стать дворником…

Глава 20
ЖЕНСКАЯ ИНТУИЦИЯ

Не было бури или даже самого захудалого шторма. Ну разве что волнение выше среднего, но все равно к серьезным его не отнести. Тем не менее из полусотни человек до суши добралось лишь тридцать пять.
Плавать никто не умел, приказ обзавестись индивидуальными спасательными средствами многие пропустили мимо ушей. Но и тем, кто не пропустил, тоже не всем это помогло. В итоге: треть команды на дне.
Как глупо…
Спасшийся народ выглядел потерянно. Стресс и все такое — неудивительно. И я знал, что надо как можно быстрее привести людей в чувство, а сделать это проще всего с помощью труда, пусть даже самого бессмысленного. И потому начал быстро озадачивать невольников ценными указаниями:
— Ты, ты и ты! Пройдитесь по берегу, вытащите из воды, все, что вынесло волнами. Ольб, ты, говорят, видишь как орел? Ну так сходи на тот бугор и посмотри с него, куда нас занесло. Только не задерживайся, быстрее возвращайся. Вы двое, к тем кустам и дальше. Зелень в той стороне сочнее — вдруг пресная вода найдется. А остальные не сидите на месте, надо натаскать дров и поставить навесы, а то небо пасмурное и может дождь пойти.
Озадачив всех без исключения, я теперь присматривал, чтобы никто не отлынивал. То есть осуществлял общее руководство. Занятие нехитрое. И заодно присматривался к поведению людей, выискивая опасно упавших духом. Но таковых не находил. Что меня до сих пор поражает в аборигенах — так это полное наплевательство на человеческую жизнь, пусть даже она своя. Нет, инстинкт самосохранения им не чужд, но к смерти они относятся примерно как к насморку.
Вы только представьте ситуацию у нас, на Земле: тонет корабль, треть пассажиров и команды при этом погибает. Что станет с остальными? Да они не один день будут пребывать под наблюдением врачей. Психологическая помощь, антистрессовые меры и все такое. Заставить их пойти на работу в этом состоянии не получится, да и никто не станет этого делать. Выжившие начнут давать пространные интервью, позже пойдут мемуары и многомиллионные иски к судовладельцу — ведь кто, как не он, обязан оплатить моральный ущерб.
Здесь и намека на такое нет. Попробуй местным расскажи про наши кризисные обычаи — меня бы попросту не поняли. Утонул корабль? Плохо. Куча народа вместе с ним утонула? Плохо. Сапоги тоже на дно ушли? Тоже плохо: почти новые были и не жали. Вот сейчас отдышусь, сплюну воду морскую, которой наглотался по уши, и пойду рубить жерди под навес, благо ножа своего не потерял. Как удачно получилось, что не потерял, ведь без него пришлось бы голыми руками деревца ломать.
Когда в бою погибла девушка, мне небезразличная, даже близкие мне люди недоумевали, не понимая, почему я так огорчен. Ведь надо радоваться разгрому демов, а не горевать по пустякам. Женщин всех возрастов и любого качества в Межгорье хватает, выбирай любую, а такая победа случилась впервые, и неизвестно, не станет ли единственной.
Нью, единственная, кого не озадачили работой, бесцельно шаталась по пляжу. Может, ракушки красивые хотела найти по своей привычке, или не знаю что. Хотелось думать, что к смерти она относится не так, как принято на родине, и сильно не приуныла, а то ведь ей здесь придется жить от стресса к стрессу.
Любят здесь люди умирать.
Насильственной смертью.
В итоге бродить в одиночестве ей надоело, и она темнее тучи вернулась ко мне и пожаловалась:
— Вся материя на корабле осталась. И нитки с иголками.
— Ты никак жалеешь, что в одном платье осталась?
— Я стерплю. Но у многих почти не осталось одежды, а ночью может быть холодно. Дан, как мы теперь доберемся до твоего Межгорья?
— Еще не знаю, но обязательно что-нибудь придумаю. Ты даже не представляешь, из каких мест мы до него добирались поначалу. И это тоже переживем.
Не знаю, куда бы нас дальше завела эта беседа, но ее прервали самым странным, я бы даже сказал, почти невообразимым способом.
Сперва раздался звук, от которого сердце мое замерло в радостном предчувствии. Я ведь уже почти не надеялся его услышать, приняв на веру предположение, что местное море прячет меня не хуже, чем стог иголку.
И тут на тебе…
Хлопанье крыльев. Обычный звук, который издает птица покрупнее скворца и поменьше вороны. Оборачиваясь, я начал растягивать рот в слюнявой улыбке идиота.
Зеленый. Сволочь пернатая, мой милый попугай, он наконец меня нашел. Теперь у нас все будет хорошо, потому как вслед за авиацией обязательно спешит кавалерия.
А затем на смену слюнявой улыбке идиота заявилась перекошенная челюсть племенного дегенерата.
Попугай здесь был. Именно такой, как я предполагал: больше скворца, но меньше вороны. Мало разбираясь в южных птицах, считаю (возможно, неверно) этот размер приличным. Характерно изогнутый клюв, нижняя половина которого столь подвижна, что превращает этот орган в инструмент, для которого доступны самые сложные работы вроде чистки перьев или борьбы со скорлупой орехов. Голые лапы с тонкими паучьими пальцами, способные удержать тело почти на любой поверхности. Еле заметный хохолок на прилизанной макушке. И глаза с хитринкой, выдающие нешуточный интеллект.
Вот только это был вовсе не Зеленый, на что указывало сразу несколько признаков.
Первым делом бросалось в глаза, что оперение у прилетевшей птицы радикально-белого цвета. Скорее даже перламутровое. И ни одного зеленого пятнышка, как у моего приятеля.
Мой птиц чистюля, а здесь заметно, что хвост грязноват. Вряд ли из-за неряшливости, просто им частенько приходится елозить по самым разным поверхностям, что не всегда можно поправить последующей чисткой, а на белом любая точечка хорошо заметна.
Еще этот попугай являлся самкой. Только не спрашивайте, как я это определил. Сразу понял, и точка. Может, вид у нее слишком гламурный, и неловкие попытки прикрыть от взглядов грязь на хвосте тоже в глаза бросались.
Но все это пустяки в сравнении с главным. Этот попугай… Попугайша… Самка, блин, женского пола, прилетев сюда, первым делом уселся на чужое плечо, напрочь игнорируя меня — стража!
— Ты не Зеленый… — пробормотал я, не замечая, что начал мыслить вслух.
Птица меня услышала и даже ответила. Томно закатила глаза, ахнула и хриплым голосом попыталась как можно сексуальнее выдать:
— Боже, какая же я красивая!
— Это точно не Зеленый, — придя в себя, констатировал я.
Нью стояла ни жива ни мертва, с опаской косилась на угрожающего вида клюв в нескольких сантиметрах от глаза и ничего не понимала. Наконец осторожно уточнила:
— Это твой попугай? Я думала, он зеленого цвета.
— Мой попугай и правда такой.
— Но тогда…
— Это не мой попугай. Это не Зеленый.
— Тогда чей же он?
— Раз эта блондинка на твоем плече, можешь считать ее своей подругой. Не бойся, не клюнет и не укусит. Но это касается только тебя, другим гарантии не дам.
— Я хорошенькая, — поддакнула птица.
— И что мне теперь делать?!
— Можешь ей песни петь и стихи рассказывать. Или анекдоты. Или истории пошлые. Даже пересказ «Войны и мира» сойдет. Им все равно что слушать, они просто обожают наш голос и все до единого слова запоминают.
— Я не о том! Что все это значит?!
— Хороший вопрос… Когда меня впервые увидели с этим попугаем, назвали…
Проходивший мимо Норп подчеркнуто уважительно произнес:
— Леди Нью, простите, мы не знали, что ты тоже страж.
— Видишь, смышленый туземец сам за меня закончил. У кого на плече попугай, тот и страж. Никто в этом не сомневается. Поздравляю тебя с зачислением в ряды ордена Полуденной Стражи. Ты теперь одна из нас: человек холода. Зарплаты не обещаю, отпуска тоже не предусмотрены, зато не придется скучать, а если имеется склонность к мазохизму, обещаю море незабываемого удовольствия.
Естественно, говорили мы между собой на русском. Если раньше в подобных случаях народ удивленно косился, то теперь все будут относиться с пониманием.
Ну как же: тайный язык стражей.
— С-спасибо… Но, Дан, так не должно быть! Почему птицы выбрали нас?!
— Знал бы — ответил. Но дай догадаюсь. Ты вообще чьих будешь? Не местная? И я тоже, вот совпадение-то. Птица тебя выбрала? И меня не проигнорировала. Еще одно совпадение. Не много ли совпадений ради нас двоих?
— Кто-то здесь знает про нас, про землян, — сделала Нью правильный, или похожий на правильный, вывод.
— Тоже к этому склоняюсь, потому что в такое совпадение ни за что не поверю.
— А зачем он посылает птиц? Почему сам не придет и не объяснит, чего ему от нас нужно? Его поведение бессмысленно.
— Это лишь твое мнение. А вот я думаю, что ему незачем приходить: мы и без него сделаем то, что от нас требуется.
— Не поняла!
— Один раз назвался стражем — и все, будешь им до конца. Местные четко знают, чего от нас следует ждать, и могут простить отдельные чудачества, но не игнорирование нашего основного призвания. Не позволят нам его игнорировать. Все от нас чего-то хотят, так или иначе. Кому-то нужны секреты, другие ждут свершений великих, третьи пытаются задействовать в своих интересах, используя репутацию ордена. Мы — своего рода признанные пророки этого мира: хоть нам не принято поклоняться, но и действия наши не оспариваются. Ценное качество, и не суть важно, что его носитель считает себя самым обычным человеком. Это ведь не помешает его использовать. Нью, с тех пор как Зеленый приземлился на мое бревно прошлым летом, я в основном шел туда, куда поток тащил. Не будь попугая, он бы тащил меня в другую сторону. Думаешь, это птица на плече? Нет, это — знак. Символ, знамя, паспорт, инструкция — все в одном флаконе. Это карма. У тебя она белая, у меня зеленая, но поверь: разница только в этом.
— Не совсем поняла: так у меня теперь неприятности?
— Ну… На севере тебя в общем-то будут уважать. Как и на юге, но с тамошним уважением сталкиваться не советую. Кроме того, есть некоторые, скажем так, сообщества людей по интересам, и они будут прилагать немалые усилия для твоего захвата с целью допроса на предмет выдачи тайн ордена. Ты ни одной не знаешь, и это обещает сделать допросы незабываемыми. Никому не доверяй, бойся всего, все время держись настороже. Скажем так: будь готова к неприятностям с любой стороны.
Нью покосилась в сторону рифов и печально произнесла:
— Я и так из них не выбираюсь.
— Все, что было раньше, считай тренировкой к главным проблемам.
— И что мне теперь делать?
— Ну… Для начала придумай прозвище.
— Кому?
— Ну не мне же! Курице своей пергидрольной.
— Пошлый хам, — обиделась птица.
— Странно, — пробормотал я.
— Чего странного? — не поняла Нью.
— Да эта, которая у тебя на плече, бурно отреагировала на мои слова. А русского языка они ведь не знают.
— По интонации легко можно догадаться.
— Пусть будет так.
— А дальше? Что еще надо сделать, кроме как придумать прозвище?
— Корм ищи. Птице надо хорошо питаться, иначе у нее испортится настроение.
— Корм?!
— Пшеницы и ржи не давай, овес можно, очень любят просо и семена конопли… наркоманы. Фрукты свежие, овощи, орешки. Хлебные крошки, если подсушенные, очень охотно трескают. Если увидишь, что птица волнуется, шипит, раздувается, будто дирижабль, определи, на кого она так реагирует. Если на человека поблизости, постарайся убить его быстрее, чем он убьет тебя. Рекомендую подкрадываться к таким со спины и как можно сильнее бить по шее. Если снести голову, то он сразу успокаивается.
— Ну спасибо…
— И еще сны — это очень важно.
— Какие сны?
— Не знаю, они неконтролируемые. Я думаю, эти птицы как-то на нас действуют. Не знаю как, но с результатом сталкивался. Учить меня было некому, так что случались проблемы. Тебе с этим больше повезло, у тебя имеется страж-наставник.
— Ты ненастоящий страж.
— Очень спорный вопрос. Хотя не суть, вернемся к снам. Допустим, ты озадачишься какой-то проблемой, для решения которой у тебя не хватает знаний, навыков или того и другого вместе. У обычного человека в таких случаях могут случаться озарения, но твое озарение будет вспышкой термоядерного взрыва на фоне пламени свечи. Ты узнаешь много и сразу, во сне. Если вовремя не проснешься. Рекомендую просыпаться как можно быстрее, потому как за все надо платить. За большой объем знаний, полученных так просто, ты заплатишь… Скажем так, очень неприятным недомоганием. Даже мне, носителю черного сердца, приходится себя беречь от этого. А ты можешь запросто погибнуть. Поверь, при любом, даже с виду нормальном, сновидении старайся переключаться на что-то другое.
— Ты и правда думаешь, что вот так, вдруг, я смогу начать контролировать свои сны?
— Представь, что ты превратишься в овощ, гадящий под себя и неспособный слово произнести. А теперь приятных сновидений.
— Ну спасибо…
— Нью, контролируй себя. Я тебя очень прошу. Очень.
— Очень?
— Признаюсь честно, коллега: хоть ты в последнее время бываешь несносной, но все еще очень дорога мне. К тому же мне нравится, когда ты проявляешь характер. А я не люблю терять тех, кто мне нравится. И кто дорог.
— Спасибо, Дан. Ты тоже себя береги.
— Да уж стараюсь…
— Черное сердце — где его можно достать?
— А вот это мне уже нравится! Деловой подход! Не похож на женский! Так ты точно не капитан Фредди Крюгер из Перл-Харбора, или как там тебя?
— Нет. Просто у тебя получилось меня напугать. Мне, пожалуй, тоже надо обзавестись такой штукой, раз все так плохо.
— Хочу предупредить, что добыть черное сердце непросто.
— Дорогое?
— Вовсе не в деньгах дело.
— Корабли! Там корабли! — прокричали со стороны жиденького леска, что начинался за пляжем.
Обернувшись, я увидел Ольба. Очевидно, тот успел добраться до холма, осмотрелся и теперь возвращался с результатами.
— Если он скажет, что мы оказались на острове, а за ним стоят три корабля, я начну верить в женскую интуицию, а тебя боготворить, — пробормотал я.
Ольб будто подслушивал, негодяй:
— Три корабля! Мы на острове, а за ним, в проливе, стоят три корабля!
— Боготворить, говоришь? Ну начинай.

Глава 21
СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Видимо, буря, которая потрепала нас так беспощадно, миновала эти края. Было заметно, что дождей здешняя земля не видела давненько. Пожухла листва на многих деревьях и кустах, засохли травы. Но лето не зима, и укрытий для тех, кто не желал показываться на глаза, оставалось предостаточно.
Я лежал меж двух кустов, несмотря на засуху, очень даже пышных. Позади начинался лес, впереди тянулся пологий склон берегового обрыва. Полоска пляжа внизу совсем узкая, к тому же ее дополнительно стиснуло приливом, но чем дальше, тем она становилась шире.
Именно там располагался лагерь контрабандистов. Или пиратов. Или не знаю как их назвать, но сомнений в том, что мы наткнулись на сообщников Шнерха и Нара, не оставалось.
Почему я был так в этом уверен?
Ну, во-первых, даже меня Нью убедила в силе своей интуиции. Ведь все как она говорила: мы имеем вытянутый с запада на восток остров, отстоящий от берега материка на километр или чуть больше. И вот совпадение: именно здесь обнаружились корабли в количестве тех самых трех штук.
Действительно совпадение? Передо мной совсем другая шайка? Поверить, конечно, можно… Но сложно.
Почему так сложно поверить в рядовое по местным меркам совпадение? Ну мало ли здесь островов и шаек сомнительного люда!
А потому что среди этой шайки было замечено хорошо знакомое лицо.
Морда.
Харя.
Жирная туша.
Нар Гердо, негоциант из статусного города Леполь. Бывший владелец корабля «Беро». Потеряв его в результате моей военно-грабительской операции, он не придумал ничего лучше, как поправить свое пошатнувшееся материальное положение с помощью работорговли. Уж не знаю какие связи подключил, но старший брат молодого Шнерха доверил ему корабль. Тот самый «Рыжий пес», вершина мачты которого сейчас выглядывает из моря возле рифов у южной оконечности острова.
Сам Нар Гердо в процессе смены владельца судна был обидно ранен, но не растерялся. Один ли, с помощью ли сообщников, пользуясь неразберихой, угнал лодку. Даже буря его не погубила, подтвердив практикой грубую поговорку, что некоторые субстанции не тонут.
Мало того: он не просто не пошел ко дну — он добрался до точки рандеву с шайкой, привлеченной к семейному бизнесу Шнерхов со стороны. Уж не знаю, что он им наплел, но, похоже, озадачил крепко, потому как я уже почти час за лагерем наблюдаю, а он все это время что-то обсуждает с какими-то мрачного вида мужиками, которые расселись вокруг него.
Сам Нар все это время держался на ногах, чем в итоге вызвал злорадное предположение Норпа:
— Этот кусок свиного жира сесть не может.
— Ага. У него теперь с этим сложности.
— Корабли у них хорошие. Получше «Пса».
— Что думаешь о них?
— Нехорошая публика.
— Но живут круче, чем Шнерхи. Почему сами не нашли умельца, который тварей уговаривает?
— Такие на дороге не валяются. Мало того: у многих даже свои оты есть — обычное дело. И еще думаю, что этим ребяткам даже на юг дорога закрыта. И на севере по них все виселицы слезами исходят, и у демов. Считай, что их везде заживо отпели. Очень трудно сыскать нужного человека, если не пускают тебя никуда.
— Нар вроде купец. Странно, что общий язык с ними нашел. И как вообще смог связаться с такими? Откуда их знает?
— Да он мог в доле быть с ними.
— Как это?
— Да просто. Купцы ведь друг за другом вынюхивать любят. Узнает, что пойдет корабль с богатым товаром, и шепнет ребяткам. А те ему монеток в благодарность. Ну и его никогда не тронут, что тоже выгодно.
— Вот ты о чем… Ну да, может и так быть. Пришел без кораблей, без старика нужного, а они его слушают спокойно, вместо того чтобы прибить без разговоров.
— Зря слушают. Лучше бы прибили.
— Согласен. А это еще что такое…
Со стороны леса показалось несколько головорезов. Между ними, окруженный со всех сторон, шагал пригорюнившийся человек, которого я менее всего ожидал здесь увидеть.
— Трак, — сквозь зубы выдавил Норп.
Я знал его прекрасно. Один из гребцов с «Альбатроса». Молодой парнишка, в неволе не пробыл и пары месяцев, но успел сильно подпортить себя здоровье: уж очень желудком маялся.
— Где они его найти могли?! — не понял я, подозревая худшее.
— Доберись они до нашего лагеря, там бы их и покрошили.
— У этих оружие лучше.
Ну да — кожаные доспехи, копья, секиры. А наше железо все на дне, кроме нескольких ножей и кинжалов.
— Зато их только пятеро, а наших толпа. Нет, не выпустили бы их. Трак непоседа и пожрать любит. Он еще при нас бегал по опушке — не жерди таская, а ягоды выискивая. Вот и добегался. Наверное, дальше забрался, пока нас не было, и на этих нарвался. Теперь беда, он ведь слаб душонкой и все им быстро расскажет.
Глядя, как к пленнику стягиваются оживившиеся главари, прежде беседовавшие с купцом, я заметил, что Нар, будто удивившись, замер, потом подскочил к невольнику и с силой заехал ему кулаком в живот.
— Похоже, он его узнал, — констатировал Норп.
— Странно. Не думал, что жирный видел гребцов.
— На погрузке мог видеть. Нас расковывают при этом часто, чтобы портовым забулдыгам не платить. А этот над каждой монеткой трясется, мог следить за работой, вот и запомнил Трака. Теперь ему кожу снимут, даже если все расскажет. Взбунтовавшемуся рабу пощады не дают.
— Но перед этим он успеет рассказать все про нас. Или молчать будет? Как думаешь?
— А что тут думать? Говорю же: слаб он душонкой. Проще говоря — трус каких мало. Даже резать его не начнут толком, как запоет словно три церковных хора.
— Хреново… Бежим назад, надо народ предупредить.
— Что делать думаешь? — уже на ходу спросил Норп.
— А у тебя есть предложения?
— Ни одного. Просто хочу где-то далеко оказаться. Подальше отсюда.
— Аналогично. У них команды куда приличнее, чем у нас было. Думаю, сотня наберется, а может, даже чуть больше.
— Не знаю, я плохо считать умею. Но видел, что их гораздо больше.
— Драться мы не сможем: ни людей, ни оружия. Постараемся для начала затаиться.
— А потом что?
— Нью нашла птица. Может, и меня найдет.
— И что? Ну будет у нас две птицы. Какой нам от них толк?
— Толку сейчас от птиц нет, сколько бы их ни было. Но мой Зеленый не сам по себе. Я надеюсь, что он остался на корабле, а корабль этот меня ищет. Точнее, несколько кораблей. Целый флот.
— Я слышал.
— Мои ребята этих работорговцев в землю втопчут.
— А я вот думаю, что птица летает куда быстрее, чем корабль плывет. Та, что у Нью, тоже на корабле была?
— Нет, она отдельно.
— Ага. Получается, что белая нашла Нью, потому что сама собой, а вот ты свою будешь куда дольше ждать.
— Уверен? Хорошо разбираешься в попугаях?
— Нет. Просто думаю, что сильно надеяться на подмогу нет резона. Остров маленький, они про нас теперь знают, долго прятаться не получится, и в покое нас точно не оставят. Даже не будь тебя, стража, все равно бы искали нас, потому как мы бунтовщики. А с тобой вообще все плохо. Ведь за стража, живого или даже мертвого, им многое простить могут, а такого за монеты не купишь.
— Ты беги быстрее, успеем еще наговориться…

Лагерь потерпевших кораблекрушение бунтовщиков жил своей жизнью. Никто здесь не заметил исчезновения Трака, а что касается присутствия на другом берегу чужих кораблей, так народ их не очень испугался. Ведь страж с Норпом отправились туда и сами во всем разберутся.
Даже наш запыхавшийся и в высшей степени встревоженный вид никого, похоже, не насторожил. Нью издали закричала:
— Дан! Я решила назвать птичку Белоснежкой! Правда ей очень идет?!
— А почему не Черномазой? — делано удивился я. — Ведь куда больше подходит.
— Не смешно!
— А я и не шучу. Народ, все бросайте! Отсюда надо быстро уходить! Они схватили Трака и скоро узнают о нас!
— Их там целая толпа на трех кораблях, — пояснил Норп. — Почти у всех кожаные доспехи, есть и кольчуги. Арбалеты видел, разного оружия полно. Они схватили Трака и узнали его.
— Как узнали?
— Среди них Нар. Тот купчина, с порезанным задом. Трак ему все о нас расскажет теперь, нельзя здесь оставаться.
Я указал на лес:
— Ночь на носу, нас там не найдут. В темноте не найдут. А дальше что-нибудь придумаем.
Уточнять, что именно я придумаю, не стал. Потому что сам пока не знал. Да и слишком мало от меня сейчас зависело. Даже если удастся уговорить голос во тьме еще раз задействовать разгон, как бы рискованно это ни было, — это ничего не решит. Ведь против нас не работорговцы беспечные, а куда более серьезный противник. Нечего и думать переть на них силой: похоронят заживо.
Надо действовать по-другому. Как? Надо думать.
Знай я заранее, что так все обернется, не навесами бы людей озадачивал, а созданием ловушек вокруг лагеря. Пусть один-два врага на них заработают проблемы со здоровьем — остальные куда аккуратнее станут себя вести: не так быстро ходить, не соваться смело за каждый куст, прежде чем не убедятся, что путь свободен от сюрпризов.
К сожалению, времени на подобные затеи не оставалось.
Остров был километра три в длину и раза в два меньше по ширине. Даже в одиночку прятаться здесь от сотни противников не так-то просто, а уж три с половиной десятка укрыть можно лишь чудом. Но это днем — ночью попробуй нас еще найди, даже с факелами и фонарями.
Мы не озаботились заметанием следов, просто двигались поначалу к вершине единственного холма, немного не доходя до нее, развернулись на восток и остановились лишь неподалеку от берега, посреди леса. Если нас все же ухитрятся выследить в темноте, противнику придется на подходе преодолевать неглубокий, но сильно захламленный валежником и колючими кустами овраг. Достаточно рядом с ним расположить дозор, и незамеченным никто не подберется: там невозможно не поднять шума.
Но прежде чем заняться дозорами и прочим, я счел нужным провести с народом политико-воспитательную работу, выступив с коротким заявлением:
— С утра нас начнут искать, и найдут, если мы будем оставаться на одном месте. Уйти с острова смогут только единицы, ведь почти все плохо плавают. Даже с «Псом» утонуло пятнадцать человек, а ведь до побережья придется плыть в три-четыре раза дольше, чем в тот раз. Подобные узкие проливы богаты течениями, так что даже плот может не помочь: вынесет на нем в открытое море — и будете там умирать долго. Да и кто нам позволит плоты сооружать? Останемся здесь — нас быстро выследят и перебьют. Спасемся, если не будем сидеть на месте. Двигаться, обманывать врага. Завтра будет трудный день.
— У них должны быть следопыты, раз рабами занимаются, — заметил Ольб.
— И что? Они и без следопытов нас найдут. Что стоит прочесать такой остров?
— Со следопытами тяжело будет уходить.
— Да, остров мал, на нем тесно, чтобы бегать бесконечно. Поэтому мы должны не только драпать, но и огрызаться по возможности. Я знаю, что оружия мало, да и нет у нас ничего серьезного. Поэтому сейчас ножами и кинжалами каждый себе сделает копье. Кол длинный. Знаю, что доспехи, даже кожаные, таким пробить непросто, но это лучше, чем ничего. Кто плохо владеет копьем, вырезайте дубины. И торопитесь, надо еще отдохнуть успеть.
— Тебе и Нью уходить надо, — заявил Норп. — Вы плаваете, будто рыбы, я видел, и до берега сможете добраться.
— Если уходить с острова, то всем.
— Нам не перебраться через пролив. Даже на плоту не перебраться. Когда мы следили за лагерем, я смотрел на воду. Чайки, которые на воде сидели, двигались при этом быстро. Сильное течение, нам не выплыть, даже если не потонем. Вынесет в море. А вот вы, наверное, справитесь с ним. Вы стражи, вам нельзя попадаться свиноедам.
— А еще стражам нельзя бросать своих людей. Так что если мы и уплывем отсюда, то вместе. Всем все ясно? Почему тогда стоите? Не слышали, что надо делать?
Народ послушно начал шарить по зарослям, чуть ли не на ощупь выискивая подходящие палки. Ко мне подошел неугомонившийся Ольб и произнес:
— Я — канег.
— Знаю. И что с того?
— Канеги рождаются с луками в руках. Мне нужен лук.
— И где же я его возьму?
— Ты? Ты нигде его не возьмешь. Я сам его сделаю.
— А стрелы?
— Здесь растет много берды. Сухая попадается, я по пути наломал. Дрянь стрелы, конечно, но шагов на тридцать попасть в лицо можно попробовать.
— Никак считать умеешь?
— До тридцати.
— Гм… То есть можешь и с более дальнего попасть, просто считать до таких цифр не умеешь?
— Не знаю, говорю же: дрянь стрелы.
— Делай свой лук, не надо было спрашивать, я против такого не возражаю.
— Лук не будет стрелять без тетивы.
— Это я и без тебя знаю. К чему сказал?
— У твоей женщины, стража Нью, волосы красивые. Цвета почти спелой пшеницы и длинные. До пояса. Хорошая тетива получится.
— Тебе нужны ее волосы?
— Совсем немного. Одну прядь.
— Так пойди и у нее попроси.
— Сэр страж, лучше ты попроси. Она твоя женщина. Я не хочу говорить такое чужой женщине.
Насчет того, что она моя, — это пока что не более чем мое голословное заявление, высказанное, чтобы немного обезопасить коллегу. Но лучник, пусть и неполноценный, с деревянными стрелами, нам не помешает, и потому я направился к Нью.
Она сидела, прислонившись спиной к дереву. Чуть выше и в сторонке на ветке светлел силуэт птицы, во сне спрятавшей голову под крыло.
— Хочешь и меня заставить копье себе делать? — поинтересовалась Нью.
— Это вряд ли. Да у тебя и ножа нет для этого.
— Возьму у кого-нибудь.
— Ты лучше другое дай.
— Что?
— Ольб обещает сделать лук, но ему нужна прядь волос для тетивы. Длинных волос.
— Он хочет мои волосы?
— Ну да, ты же у нас самая волосатая.
— Длинноволосая!
— Ну да, я почти так и сказал.
— Тебе сильно весело?!
— Ко всему в жизни надо относиться с юмором. Или хотя бы стараться относиться. Иначе свихнешься. Особенно в этой нашей новой жизни. Ну так что?
— Пусть берет, если сильно надо.
— Не расстроишься?
— Я тебя не узнаю: какая редкая забота.
— Глубоко в душе я очень хороший.
— Ага. Видимо, очень глубоко, на самом дне. Если нужна всего лишь прядь, то не так уж страшно. А вот если попадусь к ним опять, тогда точно расстроюсь. Так что готова лысой остаться, лишь бы не это. Дан, я и правда хорошо плаваю, а до берега не так уж и далеко. И ты тоже плаваешь хорошо. Слышал, что говорил Норп?
— Да, вдвоем мы, наверное, доберемся. Предлагаешь без них уходить?
— Думаешь, ни у кого это больше не получится?
— Может, и повезет кому, но выживут единицы. Плавают они как топоры. А мы останемся одни на местном побережье… Нью, по суше пробраться будет очень трудно, горы подступают к самой воде, троп мало, и все они могут оказаться под присмотром нехороших людей. Очень плохие места дальше начинаются, там полная анархия. Морем двигаться? Это если повезет найти лодку. Ты в морском деле не помощница, а в одиночку даже с лодкой мне будет трудно управляться, если она большая. Зато с отрядом таким вполне можно корабль попробовать захватить и спокойно на нем уйти.
— Ты и правда думаешь захватить у этих корабль?
— Есть такие мысли.
— Сумасшедший. Их же очень много.
— Ага, есть такое. Но я везучий сумасшедший, мне уже приходилось захватывать корабли. Эти ребятки знают, что мы слабы и почти безоружны, а для работорговцев и прочей подобной публики нет ничего приятнее, чем побегать за беспомощной добычей. Завтра в этом лесу будут почти все. Если на кораблях останется мало охраны, у нас появится шанс.
— У нас палки вместо оружия, нам даже со слабой охраной не справиться.
— Это мы еще посмотрим. А сейчас попробуй заснуть, денек обещает быть нелегким.

Глава 22
ИГРЫ В ПРЯТКИ

На здешнем острове люди если и бывали, то нечасто, и еще реже удалялись от берега больше чем на сотню метров. Пираты, контрабандисты, чудом угодившие в эти края честные моряки — им нечего было делать в глубине острова. Так что, возможно, сотни лет здесь нога человека не ступала.
Впрочем, это я загнул. Не так уж давно даже не по историческим меркам большая часть здешних островов была обитаема. На берегах сушились рыбацкие сети, на распаханных вырубках, пустошах и лесных полянах зеленели посевы. Ночью, убегая от врагов, мы наткнулись на остатки покинутой деревни. Полуразрушенные стены, провалившиеся крыши, один из невольников едва не сломал ногу, в потемках не заметив осыпавшегося колодца.
Пусть даже и так, пусть люди ушли отсюда относительно недавно, под давлением южан и сопутствующей им погани. Все равно слишком долго никого здесь не было. Даже одиночный след легко заметит понимающий взгляд, а тропы, оставленной тремя с половиной десятками беглецов, и слепой не пропустит.
Преследователи не спешили, показавшись лишь спустя пару часов после рассвета. Понимали, что нам некуда отсюда деваться. Не удивлюсь, если ночью они предусмотрительно растянули корабли по проливу, чтобы высматривать спасающихся вплавь.
Все эти два часа мы занимались важными делами, а не жалели себя, несчастных, умоляя при этом небеса устроить чудо или спасти нас способом попроще.
Для начала, как это ни странно, мы постарались еще больше утоптать тропу, по которой прошли ночью. Вдруг враги все до единого слепые, так что надо облегчить им задачу. При этом ни одного следа в сторону не оставили, чтобы преследователи не отвлекались и ничего не заподозрили.
В конце сделали эдакую «заячью петлю», по дуге вернувшись к тому самому оврагу и устроив над ним замаскированную позицию. Точнее, две позиции, по обе стороны от тропы. До нее от каждой не более пары десятков метров, но рассмотреть нас снизу, через густые заросли кустарников, даже в упор — нелегкая задача.
На одной позиции я поставил Ольба и тройку ребят, по их заверениям, хорошо метавших копья и при этом умеющих быстро и неутомимо бегать. Испытать их в деле было некогда — поверил на слово.
На другой позиции расположились я, Норп и два его верных помощника. Большая часть отряда скрывалась в паре сотен метров от нас на крошечной поляне.
Теперь оставалось дождаться врагов.

Сколько злодеев явилось по нашу душу, понять было трудно. Шли они след в след друг за дружкой, поодиночке показываясь из зарослей. Спустившись в овраг, осторожно преодолевали заросшее матерой ежевикой дно, после чего поднимались и скрывались в лесу.
Я насчитал сорок семь душ, прежде чем группа Ольба начала действовать.
Слабый лук издал не менее слабый, но все равно узнаваемый хлопок, перепутать который с чем-нибудь другим было сложно. Враги были людьми бывалыми, тут же задергались, загомонили. Один, получивший рваную рану над левым глазом, заголосил громче всех, размазывая кровь по лицу.
Когда из кустов вылетели три неказистых копья, криков прибавилось, хотя попало лишь одно, да и то в ногу. Еще раз хлопнул лук, на этот раз удачнее: «цельнодеревянная» стрела без оперения и с деревянным же наконечником насквозь пронзила предплечье арбалетчика, начавшего было взводить свое оружие.
Ольб из канегов? Хорошо бы мне в Межгорье заиметь отряд этих самых канегов. Если они с корявыми самоделками такое вытворяют, то что будет, дай им боевые луки?
Надо сказать, противник пребывал в замешательстве лишь несколько мгновений. Пусть это не профессиональные военные, но тоже народ серьезный. Владельцы щитов начали прикрывать себя и своих товарищей, командиры криками и руганью направили людей в атаку прямо через колючую ежевику, арбалетчики поспешно готовились начать ответный огонь.
Все тщетно. Ольб не подвел, сделав так, как было приказано: «Бросить копья и выпустить пару стрел». Теперь он убегает. Или, если точнее, отступает. И не наобум, а по одной из заранее натоптанных троп, от которой отходит не меньше дюжины ответвлений. Следопытам противника угрожает неизлечимый вывих мозга. Пока разберутся в этом хитросплетении, вечер наступит.
Надо сказать, что не все враги вели себя организованно. Основная часть дружно направилась в атаку и, никого в кустах не найдя, начала грозить лесу и тем, кто в нем скрывается, чудовищными карами. Некоторые отставшие, причем отставшие, похоже, сознательно, как можно громче поддерживали эти крики, стараясь глоткой доказать свою воинственность.
Не прошло и пары минут, как в овраге не осталось никого, за единственным исключением. Отставший от своих головорез выглядел неважнецки. И дело даже не в том, что он был худ и уродлив, как кишечный паразит, оставшийся без хозяина. Лицо зеленого цвета намекало на проблемы со здоровьем.
Недомогание и правда имело место, причем желудочного характера. Даже не удосужившись зайти за кустик, головорез спустил штаны и расселся прямо на свеженатоптанной тропе.
Я, конечно, не просто так притаился возле оврага. Была надежда попробовать захватить пленного для вдумчивого разговора. Но на такую удачу не рассчитывал.
Вот так повезло! Враг остался один-одинешенек, отстав от толпы, преследующей группу Ольба. Всерьез его прихватило, раз позабыл про все на свете. К тому же в такие моменты человек, как правило, не слишком внимательно следит за окружающей его реальностью, его больше заботит внутренний мир.
В общем, пока потенциальный пленник, рассевшись посреди тропы, размышлял о смысле бытия, мы с Норпом подкрались к зарослям ежевики. Дальше бесшумно продвигаться было невозможно, и потому, переглянувшись, дружно рванули вперед, игнорируя боль от цепляющихся иголок, и в пару секунд преодолели последние метры.
Две секунды — это не так уж мало. Не знаю, что подумал не вовремя расслабившийся неприятель, но, заслышав за спиной топот и треск кустов, рванул вперед с низкого старта.
Порыв себя не оправдал: подвели штаны и неудобная для старта позиция. Вместо того чтобы помчаться вслед за сообщниками, этот неудачник изобразил что-то вроде прыжка лягушки, в итоге плашмя рухнув на ежевичные заросли. Подняться не успел. Точнее — мы не позволили. Норп, как провинившегося мальчишку, стеганул головореза пониже спины древком копья, а я, подскочив первым, ударом ноги пресек его порыв встать.
— Лежать и молчать! Если жить хочешь!
Жить пленник хотел и выполнил оба указания. Мы быстро освободили его от лишнего груза — топора, длинного ножа за голенищем, маленького круглого щита и неказистого шлема: основа из железного обруча и пары полосок, а на ней укреплен кожаный колпак. Других доспехов не было.
Норп сорвал лопух, по размерам мало уступающий небольшому зонту, скомкал его, приказал:
— Открой свой вонючий рот.
Пленник замешкался, за что получил кулаком в живот, и рот открылся сам собой. Норп запихал в него растительный кляп и потащил добычу в кусты. Я шел следом, пытаясь хоть чуть-чуть скрыть факт нашего продвижения. Получалось плохо — в этих зарослях невозможно шага сделать, чтобы не сломать ветку или не примять пучок пышных травяных стеблей.
К нам присоединилась пара приятелей Норпа, и дальше двигались уже вместе. Не доходя до места, где остались наши основные силы, я скомандовал остановку. Пора было побеседовать с пленником.
— Вытаскивай лопухи изо рта и штаны подтяни.
Выплюнув остатки кляпа, тот заискивающе произнес:
— Вы бы не убивали меня, а? Я никому не расскажу, что вас видел. А то ведь начнут искать, и попадетесь.
— Может, и отпустим, — равнодушно ответил Норп. — Перед тобой страж, обращайся уважительно и отвечай, когда он спрашивает.
— Конечно, сэр страж. Но вы же отпустите меня, когда расскажу все, что вам надо?
— Да, отпущу, если все расскажешь.
— А что надо рассказать?
— Скажи: кто вы вообще такие?
— Мы? Да просто люди моря. Главный у нас Терек, может, слышали о таком.
— Пиратством живете?
— Сейчас редко. До Терека главным был Шних, тот прямо-таки жил в проливах. Но после того как его четвертовали речные герцоги, мы на запад перебрались, а тут купцы нечасто попадаются. Силенок после того дела маловато осталось для серьезных дел.
— Сколько у вас сейчас народу?
— Я грамоте не обучен, считаю совсем плохо.
— А ты в деньгах попробуй, может, лучше получится.
— Да чуток побольше, чем миллий в нарии.
Нарией называлась самая мелкая серебряная монетка Империи Рении — одного из сильнейших государств северян, деньгами которой не брезговали пользоваться не только соседние и далекие страны, но даже демы. В свою очередь нария изначально состояла из ста медных миллий. Но затем в результате просчетов имперских финансистов, слишком увлекшихся штамповкой дешевой мелочи, этот курс упал и сейчас колебался в районе ста двадцати.
Похоже, пленник не обманывал — его слова соответствовали моим подсчетам.
— Сколько за нами пошли?
— Не знаю. Много. Почти все.
— А сколько в лагере осталось?
— Дюжины две, если не меньше.
— Зачем вы сюда пришли? Что у вас за дела с Наром?
— Что за Нар?
— Нар Гердо, купец с юга. Якшается с контрабандистами — семейкой Шнерха.
— А, так ты про того, с порезанным задом? Но я его первый раз увидел. Шнерхов — да, знаю. Они со Шнихом, пока тот не попался, частенько дела вели. Земляки ведь, по прозвищам понятно откуда. Потом я их долго не видел, а сейчас они опять в деле. Только вы корабли их погубили, с командой вместе. Один купчина и спасся да пара человек с ним.
— Я и сам знаю, что с кораблями и кто спасся. Про дела ваши давай рассказывай: чем вы с ними заниматься хотели?
— Терек зубы точит на богатую деревню. Она рядом с берегом, далеко идти не надо.
— Откуда рядом с берегом взялась богатая деревня? Здесь ведь честные люди не селятся.
— Говорят, беглые это, еретики, которые от имперцев ушли. Там их, по слухам, любят жечь на кострах, а им это не очень-то нравится. Здесь ведь места такие, что ренийцы точно не достанут. Барон, который землей этой владеет, кроме серебра, знать ничего не знает, ему приплати — так он самому нечистому позволит селиться, где ему захочется. Хотя все бароны одинаковые…
— Покороче давай, мы и без тебя знаем, чего стоят здешние бароны. Про деревню, и побыстрее.
— Тут есть людишки, которые с Тереком дела ведут. Ну там рабынь подкидывают отборных, или полезное шепнуть могут. Они сказали, что еретики — добыча легкая, потому как им вера не позволяет кровь чужую проливать. Терек, конечно, захотел такую легкую добычу прибрать. Вот только обман получился. Деревня у них настоящая крепость, и мы там несколько ребят потеряли, когда попробовали сунуться. Нас сразу заметили, все, кто на полях работал, запереться успели и давай стрелы и камни метать.
— То есть проливать чужую кровь еретики не побоялись?
— Так все и было. Я сам видел. Настоящая крепость, на такую армия нужна.
— Тогда почему здесь крутитесь?
— Это мы второй раз пришли. Терек сказал, что договорился со Шнерхом. Тот должен был привести говорящего с тьмой. Сейчас в округе полным-полно тварей, которые с Бакая перебрались. Воевать с ними никто даже не пробует, земли-то здешние, почитай, ничего не стоят. Вот если толпу уродов собрать, крепость легко можно взять. Да только на дне морском и Шнерх младший, и его говорун. Купец об этом рассказал, и судовые старшины обсуждать начали, как дальше поступить. А тут вдруг узнали, что и вы на острове, и деваться вам некуда. Решили вас схватить всех до единого и наказать за бунт. А стража — в цепи и серым отвезти, те за него должны щедро заплатить.
— Понятно…
— Дан, ты что-то еще хочешь у него узнать?
— Вроде нет… — неуверенно ответил я.
Норпу этого невнятного ответа хватило. Быстрым отточенным движением, выдававшим далеко не профана в этом деле, он ухватил пленника за лицо, заставив задрать голову, и провел ножом по горлу.
— Ты что делаешь?! — опешил я, глядя, как обливающийся кровью пленник заваливается на колени.
— Как что? Убил свиноеда. Больше не будет в ежевике гадить.
— Я слово давал, что не трону его!
— Так ты слово свое сдержал, не тронул. Но я-то ведь не клялся. Да и что стоит слово, данное свиноеду? За него даже дурак миллим не даст. Нет ничего зазорного, если такого слова не сдержать.
Каков мир, таковы и нравы. Я обычно не удивлялся и не возмущался, когда с подобным сталкивался, но даже года не хватило, чтобы начать с равнодушием смотреть, как в шаге от тебя человека режут, будто курицу.
Вытирая нож об одежду умирающего, Норп невозмутимо поинтересовался:
— Дальше что делать будем?
— Для начала надо встретиться с Ольбом и его людьми. А потом посмотрим.

Мы плохо знали остров, но брошенную деревню помнили все. Именно там назначили место сбора на случай, если придется разделиться. Когда мы со всеми предосторожностями туда добрались, Ольба на месте не оказалось. Пришлось ждать.
Ждали долго, я уже волноваться начал. Остров не так велик, чтобы бегать здесь часами: где это его так долго носит?
Когда наконец пропавшие объявились, первым делом поинтересовался причиной задержки.
— Да свиноеды всерьез в нас вцепились. Долго от них бегать пришлось, а потом еще дольше следы путали, чтобы на вас быстро не вышли. Как здесь дела?
— Одного отставшего допросили, потом Норп его прирезал.
— Это хорошее дело. И чего интересного рассказал?
— Рассказал, что почти все они бегают по лесу, нас ищут.
— Так это и без него понятно было.
— В лагере возле кораблей осталось около двух дюжин. Это меньше, чем нас, так что мы решили попробовать напасть. Если получится, захватим корабль или хотя бы лодки.
— Тогда надо поспешить. Мы от них оторвались на самом востоке острова, но за это время кто знает, куда они могли добраться.
— Мы бы давно пошли к их лагерю, но не хватало тебя и твоих людей. Вы готовы идти? А то запыхались сильно.
— На ходу передохнем, просто быстро бежали под конец, торопились к вам.
Отряд у нас был маленький, каждый боец посвящен в планы командования из первых уст, так что дополнительно никому ничего объяснять не пришлось.
На полпути пришлось остановиться. Впереди отчетливо слышался характерный шум, который возникает при продвижении через заросли большого количества людей. Треск веток, гул разговоров, звяканье металлических предметов.
Выждав, когда все затихнет, мы продолжили путь, двигаясь теперь вдвое медленнее. Опасались близко прошедшего отряда. На ходу я раздумывал над перспективами того, чем мы займемся, если с кораблем ничего не выгорит. Бегая от одного края острова к другому, мы и наши преследователи в итоге столько следов оставим, что их уже никто не распутает. Нарваться вслепую вряд ли получится: слишком шумная толпа у пиратов получилась, издали можно засечь. Что им останется? Начнут цепью прочесывать остров? Так это нам на руку, потому что мы растягивать порядки не станем, а начнем атаковать эту цепь всей оравой. Одного или двоих прикончить — уже победа. Враги станут чуть слабее, а мы усилимся за счет трофейного оружия и доспехов.
Это, конечно, если не наделаем глупостей и хоть немного повезет.
Возможности партизанской войны на таком клочке суши, конечно, ограниченны, но при желании побарахтаться можно. Меня даже не столько пираты сейчас волновали, сколько вода. Точнее, ее отсутствие. Со вчерашнего дня никто не пил, если не считать капель росы, поспешно собранных на рассвете. Источник на острове всего один, и возле него располагается лагерь врагов. Сутки перетерпеть еще куда ни шло, но дальше при такой активной жизни у нас возникнут серьезные проблемы.
Как будто их сейчас не хватает…

Жизненный опыт мне неоднократно подсказывал, что судьба любит помогать лишь тем, кто не сидит на месте в ожидании ее подарков.
И на нас, если верить первому впечатлению, свалился именно подарок: огромный, в красочной упаковке и совершенно неожиданный.
Когда со всеми предосторожностями добрались до края зарослей, окружающих лагерь, мы увидели, что на берегу догорает одинокий костер, а все три корабля удаляются к берегу материка. Движутся на веслах, но видна суета моряков вокруг мачт. Паруса ставят, значит, сильно торопятся.
— Чего это они уходят? — не выдержав, вслух удивился кто-то.
Даже те, кто никогда не слышал про троянского коня, обычно с опаской относятся к неожиданным подаркам. Вот и я не начал бурно радоваться, а послал людей пройтись вдоль границы зарослей. Пусть проверят, не оставили ли враги засаду.
Корабли уходили все дальше и дальше, а признаков засады никто так и не заметил. Да и много ли могли оставить народу, если хорошо заметно столпотворение на палубах? Головорезы почему-то предпочитали стоять на корме и дружно смотреть в сторону берега. Нас надеялись увидеть? Да кто их знает…
Ничего не понимая, я не разрешал выходить на открытое место, пока корабли не скрылись за узким мысом, поросшим тростником. Он, похоже, скрывал бухту, где пираты, должно быть, решили остановиться. Что их заставило так резко сменить место стоянки, бросив при этом лакомый кусочек в виде нас, так никто и не понял.
Подойдя к слабо дымившим остаткам костра, я обернулся к своим людям:
— Они ушли. Быстро пейте, сколько влезет. Если кто-то придумает, как запасти воду, хоть какую-нибудь емкость изобретет, тот будет щедро награжден в Межгорье.
Я очень опасался, что пираты вернутся так же неожиданно, как ушли. Их поведение выбивалось за рамки разумного — это нервировало, заставляя подозревать что-то непостижимо хитрое.
А затем послышался странный звук. Обернувшись в сторону вздымающегося дальше берегового обрыва, я на его вершине заметил косматого человека в грязно-серой стеганке, обшитой местами кожаными полосками. Он, не сводя с нас взгляда, равномерно стучал обухом топора по стволу сухого деревца.
— Это что еще за дятел волосатый? — напрягся Норп. — Ольб, ты можешь его отсюда убить?
— Из этого лука?! Этими стрелами?! Да я его даже напугать не смогу. Разве что рассмешить получится. Я, по-моему, видел его среди свиноедов.
Внезапно прекратив стучать, пират прыгающей походкой приблизился и голосом одновременно громким и приглушенным произнес:
— Не убивайте меня! Я помогу вам! Хотите ноги унести с острова?! Лодка нужна?! Я знаю, где есть лодка. Большая лодка, почти корабль. Вы все поместитесь.
Подозревая подвох, я буркнул:
— Ты человек Терека?
— Да, я служу… Служил у него. При братстве. Меня зовут Лотто, я простой матрос.
— Чего это ты вдруг помочь решил?
— А я не просто так. Вы меня с собой возьмите. Лады? Не тронете?
— Подойди, не тронем.
— А кто из вас страж?
— Я.
— Ну тогда иду. Страж слова не нарушит.
Страж, возможно, и нет, а вот люди стража… Вслух я этого, конечно, говорить не стал.
Едва Лотто спустился с обрыва, как его обступили, содрали стеганую куртку, своего рода «бюджетную версию» доспехов, шлем, отобрали топор, щит и короткое копье, отвесили пару зуботычин и лишь после этого подвели ко мне.
В отличие от первого пленника этот вел себя не заискивающе, даже в такой непростой ситуации ухитряясь держаться независимо. Эдакий «себе на уме». Удивительно, что он решил расстаться с пиратской шайкой добровольно, отдав себя на милость врагам, от которых трудно дождаться пощады.
— Почему не ушел со всеми?
— Сэр страж, я вам все расскажу. Но очень вас прошу: давайте вначале доберемся до лодки и выйдем в море. Это надо сделать очень быстро.
— Я что, так сильно похож на дурака, раз ты думаешь, что поверю в такую чушь?! Признавайся, что ты задумал! Что вы задумали!
— Да если хотите, я в чем угодно признаюсь, но только ради всего для вас святого: не повышайте голоса. Надо вести себя тихо.
— Почему это?
— Она может услышать. Я потому и стучал издали, чтобы вас привлечь. Голосом боялся.
— Она?
— Вдова Лодочника, — еле слышно, с нескрываемым страхом, произнес пленник.
Невольники зароптали, отшатнулись от него, будто от прокаженного. Я, естественно, ничего не понял и уточнил:
— Что за вдова такая? Рассказывай все!
— Я же сказал: Вдова Лодочника, Дочь Погибели, Тартея, Намикис, уж не знаю как еще эту тварь называют. Она здесь. Мы искали вас, а нашли ее лодку. Терек как увидел ее, сразу приказал всем быстро уходить к кораблям, но самые хитрозадые начали говорить, что она нас не пропустит, если не отдариться. Всякий знает, какие подарки ей нужны. А за мной как бы вина была, я на сборе братства много чего высказал вожакам. С той поры Терек зуб точил, вот и покосился нехорошо так, а потом приказал ребятам с веревками к нему подойти. Я сразу понял, кто подарком станет, и сиганул в кусты. Эти ублюдки даже гнаться не стали. Им все равно, привязанным я буду или нет, главное, что подарок Вдове оставили. Так спешили удрать, что даже про вас не вспомнили. Глупцы. Ведь Вдове вас должно было хватить, ни к чему своих губить. Сэр страж, здесь всем смерть. Я бы ушел сам, но лодка сильно большая, не столкну на воду, да и страшно к ней подходить в одиночку. Давайте вместе.
— Надо торопиться, свиноед правду говорит, — с нотками суеверного ужаса произнес Норп.
Оглядев народ, я лишь на лице Нью не увидел этого самого ужаса. Все еще ничего не понимая, предпочел поверить, что дело плохо, и кивнул:
— Уходим.
Уже на ходу, спешно шагая за пленником, норовившим двигаться чуть ли не бегом, тихо спросил у Норпа:
— Я не совсем понял — о чем он говорил?
— Ты же страж! Неужто никогда не слышал о Вдове Лодочника?!
— Не доводилось. Может, у нас ее иначе называют.
— Может, и так. А может, даже стражи ее никогда не видели. Потому как те, кто ее видел, об этом уже никому ничего не рассказывают.
— Как же вообще про нее узнали?
— Лодка. Ее лодку видели не один раз. Она оставляет ее на берегу острова, и всякий знает, что на берег этот ходу нет, пока она не уйдет. Да и потом появляться там только глупец отважится. Это всегда берег острова, потому как на берег материка она не ступает ногой, ей это сам Господь запретил. Так и ходит от одного острова к другому и оставляет зло. Лодка ее — сам страх, сам ужас, меня оторопь берет, как думаю, что сесть в нее придется.
— Что не так с ее лодкой?
— С лодкой не знаю, но команда там из рабов Вдовы. В них не капли разума, только стоны и страдания. Всякий, кто сядет в эту лодку, станет таким же. Но я думаю, если мы не повстречаем хозяйку, то эта участь нас не постигнет. К тому же с нами страж. Целых два стража. А может, хрен с ней, с лодкой этой?! Попробуем так доплыть?!
— Ты же знаешь, что даже для меня с Нью это не так уж и просто. А вы, наверное, все потонете.
— Лучше утонуть. Да лучше всю жизнь задом полировать скамью на галере демов, чем прикоснуться к веслам на ее лодке.
Странно, но лишь я и Нью не проявляли ярко выраженных признаков страха. Остальные после рассказа пленника перепугались так, что стали белее мела. Вздрагивали от каждого шороха в кустах, то и дело переходили с шага на бег, крутили головами по сторонам с таким усердием, что те вот-вот с плеч слетят. До восточной оконечности острова добрались за рекордное время. Лотто не обманул: здесь и правда стояла лодка. Широкий рыбацкий баркас. Короткая мачта, три пары длинных весел, опущенных в воду, головы гребцов над бортами. И мертвая тишина вокруг.
Странно, но меня при виде лодки тоже начало пробирать. Не испугался, нет, но встал на путь к этому.
Все как один замерли на краю зарослей, никто, даже Нью, почему-то не осмеливался сделать первый шаг.
Пришлось самому. Один шаг, второй, третий. Я подошел к баркасу и наконец разглядел его гребцов во всей красе.
И вот тут даже не перепугался, ас омерзением ужаснулся. В жизни не видел ничего более отвратительного.
У ближайшего гребца отсутствовала кожа на большей части лица. Кто-то ее очень аккуратно снял, и теперь можно было рассмотреть каждый кровеносный сосуд и мышцу до мельчайших деталей.
Сидевший рядом лицо свое сохранил, но не полностью. У него отсутствовали веки, в ранах копошились черви, прямо по вытаращенным глазам ползали мухи. Моргать ему было нечем, отгонять их другим способами он даже не пытался.
С остальными дела обстояли немногим лучше, и все без исключения были за ступни прибиты к брусьям на днище баркаса, а за ладони к массивным рукоятям весел. Никто не проявил ни малейшей эмоции при нашем виде, все, как один, уставились куда-то в бесконечность перед собой, не обращая внимания ни на что более.
Плеск волн, жужжание мух, сплошное пятно крови, покрывавшее все внутренности баркаса, под скамейкой разлагается труп, над головами кричат чайки, но ни одна не рискует спуститься.
Кого-то шумно стошнило, несколько невольников рухнули на колени, начав торопливо и сбивчиво молиться. Нью позеленела, обернулась ко мне:
— Дан… Дан… Им помочь надо!
— Да… Сейчас… — пробормотал я, с трудом отрывая взгляд от экипажа баркаса.
Хотелось потребовать объяснить, что за чертовщина здесь происходит, но вряд ли мне стоит ожидать внятного рассказа от неграмотных рабов и такого же темного пирата. Сейчас бы Конфидуса сюда, тот куда больше знает. Я даже припомнил, что видел в его книге рисунок подобной лодки, но тогда счел описание этого проявления тьмы слишком уж сказочным и не заинтересовался.
А страшная сказка внезапно стала былью.
В последнее время я начал предполагать, что погань и все с нею связанное не имеет под собой мистической подоплеки, а относится к явлениям той же природы, что и я с Нью. Однако теперь эти мысли показались неубедительными.
Да эта лодка сама зло, и я теперь понимал Лотто и своих людей. Очень страшно на ней уходить, но еще страшнее оставаться на острове, в зарослях которого скрывается ее хозяин.
Вот уж с кем менее всего хочется познакомиться…
Гребцы… Веры в то, что их удастся вылечить, у меня не было ни капли. Я видел их глаза, но не заметил в них даже тени разума. Куклы, чья задача двигать рукояти весел в одном ритме до самой смерти, которая уже недалеко. А там труп за борт или прямо под ноги новичков, набрать которых, наверное, невелика проблема. Вон на баркасе ни одной вакансии.
Но освободить их от гвоздей надо. Они ведь мешают сесть за весла моим людям, да и жутко, невыносимо жутко на такое смотреть.
Как сделать это, если из инструментов лишь боевые топоры? Ерунда: русский мужик одним топором дома себе рубил, без гвоздей.
Впрочем, о гвоздях больше ни слова.
В голове поспешно набросал схему, по которой под ступню надо подкладывать крепкий упор — используя его, можно лезвием топора поддевать широкие шляпки кованых гвоздей, давить рычагами рукоятей, извлекая железо из дерева и живой плоти.
Развернувшись, бросил на бегу:
— Стаскивайте баркас на воду.
И подумал: какова же силища этой неведомой твари, если она почти полностью вытащила на пляж тяжеленную лодку.
Или она не в одиночестве путешествует по островам? Хотя, если подумать, от баркаса к зарослям вела одна цепочка следов, хорошо заметная на крупнозернистом песке, сдобренном камешками. Дальше все было вытоптано, но это наверняка оставили пираты.
Получается, все же одна.
Выбрав подходящий обломок сухой ветки, я начал вертеть его в руках, пытаясь понять, сойдет такой или поискать получше, но бросил раздумывать после того, как за спиной отчаянно завизжала Нью.
На ходу пару раз взмахнул топором, разминая руку перед боем, выскочил из зарослей, занося оружие на изготовку. И увидел, что баркас уже качается на волнах, а за борт сбрасывают безголовые тела.
— Дан! — проверещала Нью. — Они их убили!
— Вы что делаете, уроды?! — заорал я.
Норп, швырнув в воду отрубленную голову, развернулся, удивленно произнес:
— Так это же рабы Вдовы Лодочника. Они больше не люди. Их бы на куски порубить да сжечь, но времени нет. Вдова может вот-вот вернуться, надо быстро уходить.
Больше всего меня поразило даже не это. А то, что Лотто получил назад свой топор и именно он выступил в роли мясника. Или ему доверили самую грязную работу, или были какие-то не ведомые мне суеверия, связанные с системой владения оружием. У многих народов в этой области масса нюансов.
Ругаться? Топотать грозно по песку? Порубить этих живодеров?
Это их мир — их правила. Кто я такой, чтобы, ничего не понимая, осуждать?
Взяв Нью за руку, я потащил ее к залитому свежей порцией крови баркасу.
Мы успели отойти на пару сотен метров, когда на берег вышла хозяйка угнанной лодки.
Один из самых слабонервных невольников вскрикнул, плашмя плюхнулся на дно баркаса, прижав ладони к ушам. Ничего не понимая, я обернулся, уставился на остров. Там, за полосой прибоя, играющего с искалеченными телами, на узкой полосе пляжа стояла…
Не знаю, кто это стоял. С такого расстояния было похоже на пожилую женщину, облаченную в черный плащ с капюшоном, низко надвинутым на глаза. Она замерла статуей, не шевелясь, смотря нам вслед. Ярко светило солнце, но это ее не беспокоило, что говорило о силе твари.
Если, конечно, это и правда тварь вроде старых знакомых, а не что-то совершенно новое.
— Не надо, — произнес Норп.
Обернувшись, я увидел, что, кроме меня и Нью, никто даже не пытается бросить взгляд в сторону острова. Наоборот — таращатся на материк, а некоторые даже прикрыли глаза.
— Кто посмотрит в глаза Вдове Лодочника, тот превратится в ее раба, — пояснил Лотто, прекратив чистить лезвие своего топора. — Хоть ты и страж, но лучше не смотри. И девке этой скажи.
— Она тоже страж.
— Да?! То-то я понять не мог, почему птица при ней крутится. Не смотрите, и ничего с вами не случится. Вдова не может шагнуть на берег материка и зайти на глубокую воду. Не достать ей нас.
— Откуда ты все знаешь?
— Так это все знают.
Норп кивнул:
— Я тоже про такое слышал.
— Сэр страж, можно вас попросить? — спросил Лотто.
— Чего тебе?
— Я знаю, что вы все равно меня убьете, хотя и слово давали. Что вам слово, данное такому, как я! Свиноеду, как нас здесь называют. Но хочу сказать, что не все так. Я когда-то был честным малым, ходил в охране купеческой. А затем мы наткнулись на Терека, когда наш хозяин слишком рискнул ради выгодного дела. Я хорошо дрался, и сам Терек тогда пообещал, что сохранит мне жизнь, если я к ним присоединюсь. Можете меня осуждать, но согласился, бросил секиру на палубу и с тех пор жил по законам братства. Но сейчас братство меня предало, бросив на погибель. Я бы мог сейчас зарубить не одного из вас, все видели, как с топором умею.
— И сам бы подох… — буркнул Норп.
— Ну да. Зато в бою, а не под ножом, как баран. Зачем вам моя смерть? Живой я могу драться за вас.
— Поверить тебе? — ухмыльнулся я.
— А как я вас предам? К Тереку вернусь? К бросившему меня на съедение твари? Мне кажется, вы еще с ним повстречаетесь. Если так, хотел бы сойтись с этим ублюдком в бою. Должен он мне теперь кое-что. Жизнь за жизнь. А не повстречаемся — так буду вас защищать, пока не погоните прочь. Там, на берегу, не протолкнуться от тварей. Нашествие идет. Каждый боец на счету будет, а я многих стою.
— Зачем мне боец, который может в спину ударить?
— Предать всякий может. Хотите верьте, хотите — не верьте, но сами должны понимать, что уж Тереку я теперь точно не друг. Про лодку и Вдову не соврал ведь? Вот и про остальное не вру.
— Ну-ну… Норп, отбери у него топор и дай деревянное копье. С ним он много против нас не навоюет.
— Ты решил его оставить?!
— Сколько у нас опытных бойцов? Считая меня, и десятка не наберется. Нам сейчас каждый дорог.
— Брать свиноеда — это как-то…
— Да я даже людоеда готов взять, если он будет драться за нас. Но мы за тобой будем следить.
— Это я и без слов понимаю. Только давайте договоримся: как добуду меч или топор в бою, вы мне мой вернете, в обмен. Привык к нему: под руку сделан, как родной уже. С ним я буду куда полезнее.
— Ты сперва добудь. Или для начала в бою побывай. Мы вот воевать не собираемся.
— Это вы зря…
— Что зря?
— Воевать не собираетесь. Здесь за вас такое решать будут. На берегу.
Я посмотрел в сторону приближающегося берега. Долгожданного северного берега, к которому я шел, казалось, целую вечность. Знал бы, чем обернется поход к Железному Мысу, — трижды бы перед тем подумал.
Пляж, за ним пустошь, поросшая корявыми кустиками, дальше низкие холмы с плоскими вершинами. Баркас шел наискось к берегу, направляясь к зарослям тростника, среди которых виднелась протока, соединяющая море с лиманом. Если убрать мачту, в тех зарослях нас заметить можно будет лишь в упор.
И вот я почти на долгожданном берегу. Что дальше буду делать?
Еще не знаю.
Надо думать.

Глава 23
СЕВЕРНЫЙ БЕРЕГ

В лиман впадала крошечная речушка, скорее даже ручей. Вода в ней была теплой и до отвращения мутной. Я запретил ее пить, но некоторые не послушались, и еще до заката они столкнулись со всей прелестью желудочных расстройств.
Питьевую воду мы нашли, когда оставили баркас в зарослях тростника и километра на три поднялись вверх по берегу ручья. Местность, приближаясь к холмам, становилась все более неровной, именно здесь мы нашли крошечный родник. Углубили его, дождались, когда осядет муть, и начали черпать воду импровизированными посудинами, сделанными из листьев лопуха, коего у воды росло немало.
На ужин у нас был все тот же лопух. Точнее, запеченные молодые корни. Слышал, что японцы его даже специально выращивают как овощную культуру, но, попробовав это блюдо, начал сомневаться в их адекватности. Есть куда более вкусные растения, такое если и стоит употреблять, то лишь при безнадежной голодухе.
Вот прямо как у нас сейчас.
Настроение у народа было невеселым. Разговоров не велось, ни одной улыбки не видно. Зато все то и дело косились на Белоснежку, стараясь не пропустить момента, когда птица начнет беспокоиться.
После встречи с Вдовой Лодочника многие считали, что тварь чрезвычайно огорчена кражей баркаса и непременно накличет на нас беду в виде нападения ее не менее страшных сородичей. Нам и таких хватит, мы ведь не отряд, а кучка почти безоружных беглецов. Даже против человека деревянное копье смешно выглядит, а против толстых и крепких шкур тварей и железо не всегда помогает.
Прожевав один из самых худших ужинов в своей жизни, я решил перед сном пообщаться с Лотто. Как ни крути, а он самый информированный из нас во всем, что касается здешней обстановки.
— Эта деревня, где живут еретики, ты ее видел?
— Откуда про нее знаешь?
— Здесь я спрашиваю — ты только отвечаешь.
— Понял.
— Так видел?
— Да. Был там, когда Терек ее первый раз взять пытался.
— Она большая? Сколько в ней народу?
— Не могу сказать. Может, целая тысяча. Очень большая деревня.
— Тысяча? Считать умеешь?
— Так я же с купцами ходил, там дураков не терпят. Отец у меня с Бакая, у них принято учить детей.
— Почему вы не смогли взять деревню?
— Ее деревней даже не назовешь. Больше на крепость похожа или замок большой. Там река излучину дает, берег обрывистый у нее. Перед излучиной они насыпали высокий вал и ров провели, запустив в него воду. Вдоль берега, над обрывом, частокол в три роста человека из бревен хороших, ровных. Издали такие тащить пришлось, поблизости сосновых лесов я не видел. На валу даже не частокол, а стена деревянная. Наши ходили на переговоры — говорят, что там из бревен как бы две стены сделано, и между ними земля или глина, может, даже с камнями. Такой ширины получилась, что телега проедет. Очень надежные укрепления, нечего и думать такие взять с нашими силами. Нужны машины осадные, а откуда они у Терека?
— Вот он и связался со Шнерхами.
— Страж, ты сам все знаешь, так почему спрашиваешь?
— Не все, но многое.
— Проверяешь? Хочешь на вранье поймать?
— И это тоже. Ты помнишь, где деревня эта?
— Конечно.
— Далеко? За день дойдем?
— Если напрямик, то должны успеть. Только болота там соленые, берегом моря придется идти, а там сейчас где-то Терек засел. На остров он ни за какие сокровища не сунется теперь, так что или там останется, или уйдет. Попадемся. Лучше с севера болота обходить, подальше от него. Но не знаю, успеем ли засветло. Надо пораньше выходить. Твари к жилью тянутся, нарваться можно в темноте. Хочешь к еретикам податься?
— У нас мало людей. Если там и правда хорошие бойцы есть, то хорошо бы объединиться.
— Бойцы есть. Арбалетов не один десяток, судя по тому, как часто болты на нас сыпались. Еще крепостной арбалет есть, может, даже не один. Стрела чуть ли не с копье прилетела издали и одного нашего, будто муху иглой, прямо насквозь. Камнеметы еще пуляли, но негусто и нечасто. Не деревня, а крепость королевская. Терек тогда чуть слюной не изошел — ему ведь обещано было, что еретики вообще оружия в руки не берут. Вера у них такая чудная.
— Это, часом, не иридиане?
— Не могу сказать. Еретиков столько развелось, что всех разве можно знать.
— Кроме этой деревни люди на побережье есть?
— Если и есть, то прячутся очень ловко. Мы нашли старика и пацана в лесу. Старика поймали, мальчишка сбежал. Других не было. Здесь и в лучшие времена никто не любил селиться, а уж сейчас вообще желающих не осталось.
— А я вот думаю, что ты нас решил завести прямиком к Тереку, — буркнул Норп, дожевав свои лопухи.
— Неужто не понял еще, что нет у меня теперь с ним ничего общего?
— Да вижу я, что ты мастак складно заливать. Поди пойми — где наврал, а где правда? Может, тебя специально оставили на острове, чтобы ты нас в ловушку завел?
— И зачем? Вы и без того в ловушке были. Да и Вдову не забывай. Думаешь, Терек ее подослал тогда? Если так, то зачем ему вообще Шнерхи, он бы и сам деревню взял, даже в одиночку.
— Зачем вам вообще эта деревня? Попроще добычи не нашли? — поинтересовался я.
— Рабы там хорошие и много. Говорят, много мастеров искусных, за таких на юге хорошо платят. Детей хватает, за них тоже золота много можно выручить, а достать через северян трудно. Это ведь не девки, которыми всякий приторговывает. А еще Терек рассказывал, что, когда еретики уходили от ренийцев, много серебра с собой прихватили. Богато живут, по деревне заметно. Так что кроме живого товара можно и монетой поживиться. Вот он и облизывается, никак не может от такого кусочка сладкого отказаться, крутится рядом с самой весны. Ты, страж, думаешь вместе с деревенскими Терека отвадить?
— Посмотрим…
— Если так, то я буду тебе помогать. Если просто решишь сидеть за стенами, то, как появится возможность, уйду. Держать не станешь?
— Нет, если без обмана доведешь до деревни.
— Я не знаю дороги, не ходил ведь. Но по холмам если идти, то болото не должно мешать, вот и обойдем его с севера. Так думаю. Но если что преградит путь, так сразу скажу: не знал.
— Я, может, тебе и поверю, а вот Норп и все остальные — вряд ли. Так что молись о хорошей дороге без помех.

Сусанин в сравнении с Лотто был просто непревзойденным чемпионом по высококачественному обслуживанию туристических групп. Для начала мы действительно уткнулись в болото, которое он почему-то вопреки своим же словам решил обойти с юга, и оказалось, что там оно смыкается с лиманом. Подумав немного, он сказал, что преодолеть его удобнее будет на баркасе, так что надо к нему вернуться.
Мы так и сделали, угробив таким образом впустую пару часов. Затем не сразу нашли место, где можно было причалить, везде натыкались на топи. Все это время нас атаковали орды голодных насекомых, привлеченных запахом крови, пропитавшей каждую доску проклятого баркаса. И все это в тесноте, вызванной страшной скученностью: посудина была беспощадно перегружена, ведь не рассчитана на такую команду. Все, кроме гребцов, сидели плечом к плечу на изнуряющем солнцепеке.
Этим наши муки не ограничились. Высадившись, мы долго петляли среди белых пятен солончаков, поросших скудной травой нездорово-бордового цвета. Те, кому не повезло остаться без обуви, быстро начали жаловаться на жжение в ступнях — почва действовала немногим хуже кислоты.
Выбравшись из солончаков, оказались в болотистой местности. Проходы среди болот имелись, да только сильно заросли колючим кустарником. Даже зверям здесь не нравилось, не говоря о человеке, так что троп не имелось вовсе, и нам пришлось шагать напролом, на все лады проклиная Лотто.
Еще больше мы его стали проклинать, когда совершенно случайно заметили неподалеку дорогу. Оказалось, что она шла параллельно нашему пути. Все это время мы, отчаянно сражаясь с колючками, двигались от нее в паре сотен шагов. Копыта, следы колес — всего изобилие, заметно, что пользовались ею часто. Лотто предположил, что вела она к солеварням, которые располагались на берегу лимана, и сожалел, что мы их не увидели, когда шли на баркасе. Наверное, за высоким тростником скрывались.
А еще он заявил, что на дороге может оказаться куда опаснее, чем в зарослях. Глядя на людей, измученных приключениями последних часов, я почти прямым текстом намекнул ему, что лично прибью, если он опять заведет нас в какие-нибудь дебри.
В общем, дальше пошли по дороге, предпочитая рискнуть нарваться на кого-то нехорошего, чем торить путь по непролазной целине. После полудня добрались до развилки. Отсюда открывалось два пути: на северо-восток и северо-запад. Лотто предположил, что северо-западная ведет к деревне, так как та располагается в той стороне. Но добавил, что он в этом не уверен.
Впрочем, в отряде уже не осталось никого, кто бы не понял, что представляет собой наш проводник. И даже Норп начал его меньше подозревать, потому как очень уж глупо ведет себя, терпя лишения наравне с теми, кого тащит в ловушку.
К тому же, если ловушка и есть, Лотто ни за что не найдет к ней дороги.
В северо-западном направлении мы двигались без приключений часа два. А затем наткнулись на следы недавнего побоища.

Передовой дозор из пары самых молодых ребят, глазастых и быстроногих, остановился, нам тревожно замахали руками.
— Что там?! — крикнул я, покрепче ухватив рукоять топора.
— Не знаем! Там, впереди, телега какая-то стоит! Даже две телеги!
Хотя дорога вела по степной местности, обзор был отвратительным из-за высокой травы и густо натыканных островков тростника. При желании в сотне метров от нас можно было укрыть многотысячную армию: воинам достаточно присесть. Неудивительно, что в такой обстановке мы нервничали, — ведь неприятности могут возникнуть мгновенно и неожиданно.
Может, это и не совсем правильно с точки зрения тактики, но я не стал детально разведывать возникшее препятствие, а скомандовал двигаться уже без дозора. В непонятной ситуации лучше держаться кучно: нас слишком мало, чтобы дополнительно разделяться.
Две обычные крестьянские телеги — здесь это основное транспортное средство. На нем перевозится абсолютно все: зерно, навоз, мешки с серебром, воинские припасы, покойники в гробах. Так что по одному виду издали догадаться, что там за груз, невозможно. А без этого не поймешь, кто при нем.
Рядом ни души не видать, но меня это не успокаивало. Трава высокая, в такой разве что мамонту трудно укрыться, а вот человеку раз плюнуть. Мы продолжали осторожно приближаться.
Первое тело увидели за плавным поворотом дороги, огибающей в этом месте мелкое болотце, заросшее тростником. Здоровенный детина в кожаном доспехе лежал в белесой пыли лицом вниз, раскинув в стороны руки. Возле правой валялся широкий короткий меч, запачканный чем-то бурым до середины лезвия. Затылок как таковой отсутствовал, жутким ударом сзади его размозжило, сместив получившуюся кашу в сторону вместе с пластиной лопнувшего шлема. По запекшейся массе ползали жирные мухи, вездесущие муравьи проторили к трупу оживленную тропу.
Мне, к сожалению, неоднократно приходилось видеть покойников, и беглого взгляда хватило, чтобы понять: смерть наступила несколько часов назад. Возможно, ночью или утром, или чуть позже. Не исключено, что, не возникни у нас сложности с поиском дороги, мы бы оказались здесь как раз в момент убийства или около того.
— Нью…
— Что, Дан? — перепуганно ответила девушка.
Не привыкла еще к трупам.
Ничего… у нее все еще впереди…
Иногда начинаю чувствовать себя стариком. Всего-то год здесь провел, и…
— Держись в середине строя, если начнется драка, не покидай его. Все прикрывайте ее.
Нагнувшись, поднял меч, крутанул его в руке, без сожаления протянул топор одному из парней Норпа, чьи имена я все время путал.
— Он теперь твой.
Меч дрянь: плохое железо, тяжелый, короткий, но с топорами я работаю куда хуже, чем даже с такими грубыми поделками.
Еще несколько шагов — и поворот дарит нам новые чудные открытия: целых два тела. Оба женские, скорее даже девушки, совсем юные. Хотя смерть их так обезобразила, что уверенным в этом быть нельзя. Одна почти как живая лежала на боку, согнувшись калачиком и прижав руки к животу. Вокруг нее натекла лужа крови, сейчас запекшаяся, мух над ней летало видимо-невидимо. Вторая покойница выглядела куда хуже. Удар неизвестного оружия рассек ее тело в районе пупка, развалив до позвоночника. Из зияющей раны выпали все ее внутренности, плоть опала будто оболочка сдутого пузыря, из-за чего тело уродливо деформировалось, выглядело омерзительно.
Не понимаю некоторых поэтов и прочую публику, романтизирующих смерть. Прекрасного в ней ни капли не найти при любом способе убийства. Сплошное уродство…
На дороге, возле телег и неподалеку от обочины мы насчитали семнадцать трупов. Даже в высокой траве они были хорошо заметны из-за туч насекомых, сновавших над лакомством.
Одиннадцать женщин, с виду очень молодых. Некоторых можно было отнести скорее даже к подросткам, а не к девушкам. Впрочем, это по меркам Земли. Здесь пятнадцать-шестнадцать лет — уже достаточно серьезный возраст, а ситуации, когда замуж выдают в двенадцать-тринадцать, — обычная практика.
И шестеро мужчин. Лишь одного можно было отнести к подросткам, да и то под сомнением, потому что лица у него не осталось вообще, как и большей части головы. Лишь по субтильному малорослому телу можно было судить о возрасте. Пятерка остальных выглядела постарше, но до седых бород дело у них не дошло. Все крепкие, на каждом кожаные доспехи или стеганки, шлемы, ни одного без топора или меча под рукой, также обнаружилось четыре копья и одна укороченная алебарда.
Воины — вот кто это такие. Охрана каравана купеческого, солдаты неизвестного нам феодала или профессиональные разбойники, или другая публика, даже в мирное время не расстающаяся с оружием. Воссоздать картину происшедшего было трудно, но одно не вызывало сомнений: все они погибли в бою. На остром железе следы крови, доспехи пробиты, трое, судя по всему, прижимались спинами к телегам, отбиваясь до последнего.
Телеги мы тоже проверили. Сокровищ в них не обнаружили, но и следов грабежа тоже не заметили. Нехитрая снедь, аккуратно скатанные старые шерстяные одеяла, огромный медный закопченный котел, палатка из навощенной парусины, такие часто ставят солдаты на ночевках, плотницкий топор, дрянная пила и многое другое, полезное в хозяйстве, но не сказать чтобы слишком ценное.
Норп, помрачнев, будто грозовая туча, выдал свою версию события:
— Не иначе как погань здесь поработала.
Правильный вывод — других объяснений я тоже найти не мог. Некоторые следы на тонкой, будто пепел, белесой пыли, покрывавшей дорогу от обочины до обочины, не слишком походили на человеческие. Да и без них хватало улик. Слишком страшные раны на некоторых телах, такие даже тяжелой секирой нанести непросто. Параллельные борозды на доспехах могли оставить лишь когти, ведь не станешь бить раз за разом почти в одно место в одном и том же направлении. Ничего не тронуто: ни амуниция, ни оружие, ни груз на телегах. Даже кошельки на поясах осталась. Людей убили, но, похоже, вообще ничего не забрали. И на лошадей никто не польстился. Более того: их чуть ли не в клочья порвали, даже понять, какой они были масти, было не всегда возможно. Сплошное кровавое месиво.
Ни разбойники, ни солдаты — никто не станет устраивать резню, не поживившись после нее плодами победы. Многие свято верят, что погань не оставляет после себя мертвых тел. Все до единого забирает, чтобы потом сотворить из них пополнение для своей жуткой армии. Скажу по своему опыту и рассказам бывалых ребят, что это полная ерунда. Да, случается, прихватывают с собой живых или мертвых. Но при этом могут оставить кучу покойников, не заинтересовавшись. Понять, чем именно привлекают их некоторые люди при полном игнорировании остальных, никто еще не смог, вояки принимают это как само собой разумеющуюся данность, не выискивая в ней системы. Кто пытается хоть как-то объяснить — это церковники. Но у них все объясняется грузом грехов: чем их больше за тобою числится, тем выше твои шансы стать собственностью тьмы.
Сомнительное объяснение, к тому же зачастую расходящееся с действительностью. Ведь маленьких детей твари уносили с превеликим удовольствием в большинстве случаев, но при этом могли побрезговать личностью, по которой горько рыдают все до единой виселицы в округе.
Лотто пнул ногой труп одного из воинов:
— Я его, кажется, видел.
— Где? — заинтересовался я.
— Когда мы первый раз пытались взять деревню. К Тереку тогда приехали несколько северян, главным у них был рыцарь. О чем-то говорили долго. Наши потом судачили, что это с ними ведут дела, когда нужно достать отборных девок. Посмотрите на этих покойниц. Руки у них трудовые, с застаревшими мозолями. А одежда хоть и неблагородная, но и не та, в которой крестьянки на полях работают. Они — товар, который хотели красиво показать, чтобы больше выгадать.
— Одиннадцать девушек при шести охранниках? Как-то мелко для серьезных дел.
— Следы свежие дальше ведут. Не все телеги здесь остались, часть уйти смогла. Эти отстали, и никто их не стал выручать. Бросили тварям, будто кость собаке, чтобы отвлечь. А может, лошадей убило, вот и пришлось остановиться.
— Если так, то работорговцы ушли в ту же сторону, где и деревня.
— Так Терек других мест не знает. И бухта там удобная очень, глубокая и хорошо прикрытая. Наверное, договорился с ними на берегу встретиться.
— Сколько всего девушек они могли привести?
— Не могу такого знать. Терек редко с такими делами связывался. Я лишь дважды это видел. Первый раз было совсем немного, может, пятнадцать, может, чуть больше, второй — не меньше сорока.
— Сорок?! Да откуда они столько берут!
— Ну ярмарки невест и всякое такое.
— Я понимаю — десять, ну двадцать. Но сорок — это очень заметно. Неужели никто не удивится, что такая толпа пропала?
— Да кто удивляться здесь будет? Это в спокойных местах, где каждый на виду, провернуть подобное незаметно вряд ли получится. А тут ведь надзора никакого. Скажет у себя, что поведет девок к побережью, в новую деревню, где баб не хватает на всех желающих. Кто проверять будет? Стражи здесь нет, барон неблизко, сил у него не хватит за всем уследить, да и долю ему, думаю, дают с такой торговли, потому ничего не будет видеть, хоть перед глазами развесь. К тому же бароны на таких побережьях морским грабежом не брезгуют, в сравнении с иными Терек чуть ли не святой старец. Чего хорошего от подобных рыцарей ждать? Ведь плевать им на все, кроме серебра. Даже не пытаются за землей своей как следует присматривать, потому как все равно сил не хватит уберечь. Ведь всякий знает, что, как ни старайся, а порядка в таких местах не навести, потому как слишком много охотников за чужим добром здесь водится, не говоря уже о тьме с юга. Разве что церковники прознают про работорговцев, но тут у них власти ох как мало, раз еретики обнаглели до того, что крепости строят. Это нищие земли, никому не нужные. Даже нашествие погани всем безразлично. Пусть до конца опустошит это уже не один раз опустошенное побережье, никто даже не почешется. Вот когда твари убежищами обзаведутся, освоятся здесь и дальше пойдут — тогда да, начнут короли армии собирать, чтобы сберечь самое дорогое. Но не раньше. По мне — глупые люди. Погань сейчас давить надо, пока она не обосновалась серьезно, иначе потом не выковыряешь. Но кто меня слушать станет? Все думают, что, если день прожил спокойно — так это хорошо. А если завтра станет плохо из-за того, что просидел на заду сегодня, так это будет завтра.
Выслушав рассказ о здешней криминально-политической ситуации с кратким прогнозом ее дальнейшего развития, я понимающе кивнул и обернулся к Норпу:
— Собрать все оружие и доспехи, накормить людей припасами с телеги. Все ценное унесем с собой. И побыстрее: здесь опасно задерживаться. Хоть и день, но твари не могли далеко уйти, и если до вечера не доберемся до деревни, можем с ними повстречаться.

Глава 24
НАШЕСТВИЕ

И без стимулирования моими опасениями люди готовы были до вечера двигаться быстрым бегом, лишь бы переждать темноту за надежными стенами. Каждый знал, чем чреват бой в чистом поле против даже нескольких тварей. Нам же, слабо вооруженным, в большинстве неопытным в военном деле, ничего не светило. Даже из повозок круга защитного не сделать по причине отсутствия этих самых повозок.
Что знал о нашествиях я? Не так уж и мало, потому что сталкивался как с практикой, так и с теорией.
Первое, что обычно бросалось в глаза: отсутствие логики, свойственной обычным человеческим войнам. Ведь как обычно принято: армия приходит или пограбить, или захватить территорию для своего правителя. Грабят и в последнем случае, но обычно, если армия дисциплинированна и военачальник не полный идиот, стараются полностью земли не опустошать, потому как без населения феодалу некого здесь будет стричь на предмет податей.
Если речь идет о стандартном набеге ради грабежа, часто совершаемом феодалами в отношении соседей, вырезать население тоже не стремятся. Агрессору выгоднее оставить всех в живых, чтобы потом, когда они вновь поднакопят жирок, нагрянуть еще раз и опять обчистить. Цикл смены собственников крестьянских накоплений будет повторяться вновь и вновь, до изменения местной политической обстановки.
При нашествии погани все не так. Твари не угоняют скота. Точнее, всякое случается, но все животные их не интересуют. Лошадей, к примеру, почему-то вообще не берут, а уничтожают их с лютой жестокостью. С коровами по-разному: часть забирают, часть забивают, некоторых вообще игнорируют. Собак, по слухам, раньше не жаловали, как и лошадей, но в последние годы наметились изменения, хотя уверен в этом быть не могу. Особую слабость темные по какой-то загадочной причине питают к свиньям. Северяне, отчаявшись, давно перестали их держать, и вообще прокляли, но диким кабанам они не указ, так что им приходится или мигрировать из ставших опасными мест, или превратиться в невидимок, потому как охота будет вестись упорная.
Я подозревал, что животные (да и люди) нужны как материал для пополнения армии нечисти. Но опять же — это только предположения. Объяснять, что именно с ними делают, мне никто не торопился, так что, возможно, я никогда не узнаю правильного ответа.
Людьми твари интересовались даже больше, чем свиньями. Не могло быть и речи, чтобы кого бы то ни было проигнорировали. Или смерть, или живым заберут, а то и мертвым. При этом стариков, как правило, убивали, а вот детей такая участь постигала редко, как и молодежь. Так что обилие тел девушек на дороге свидетельствует о том, что живыми, скорее всего, увели еще больше.
Тварей абсолютно не интересовали обычные материальные ценности. Хоть гору золота насыпь — пройдет мимо, глазом не моргнув. При этом кирт — древние вещи языческого периода — приводил их в нешуточное возбуждение. Они могли, не считаясь ни с какими потерями, штурмовать неприступный замок ради какой-то на первый взгляд бесполезной безделушки. При этом человеческие сооружения разрушали лишь в случае, если они мешали добраться до добычи. В первую очередь это касалось крепостных стен.
Большую часть активных действий нечисть предпринимала в темное время суток. Исключения: несколько дней в месяц, повторявшихся через неравные промежутки по сложной системе, которую знали все грамотные люди, проживавшие в опасных местах. Но даже неграмотный человек мог легко догадаться, что наступают плохие времена. Достаточно было посмотреть на небо, чтобы увидеть неописуемый словами объект. Больше всего он походил на металлически-серый футбольный мяч, весь в рваных дырах, из которых струились изгибающиеся потоки светящейся дымки. По моим наблюдениям, размеры этого объекта были в десятки раз больше, при этом вел он себя как далекий спутник планеты. Я мало что понимал в астрономии, но закрадывалось подозрение, что его масса ничтожно мала для таких габаритов.
Самое неприятное — в этот период твари вольготно себя чувствовали и под солнцем, хотя в полуденные часы при ясной погоде все же старались не проявлять чрезмерной активности. Оставалось радоваться, что сейчас не такие времена.
Погань в первую очередь интересовали люди. Раз она здесь появилась, не исключен вариант, что твари уже прознали о деревне. Если так, то ей теперь угрожают не только пираты Терека, но и кое-кто похуже. И пусть без «говоруна с тьмой» их некому натравливать на еретиков, нечисть сама с удовольствием на них пойдет, совершенно добровольно.
Хорошо бы развернуться и уйти куда-нибудь подальше, постаравшись забыть об этой деревне. Все равно мы им ничем не сможем помочь. Но куда прикажете двигаться? По берегу моря нам до Мальрока не добраться из-за обилия криминальной публики, что облюбовала по пути каждую бухточку. Удалиться от моря и пробраться горами? Но троп там никто не знает, по слухам, местность вообще непроходимая. Идти попробовать ночами на баркасе? С перегрузом, без припасов, к тому же при свете лун нас прекрасно будет видно в хорошую погоду, а в плохую, даже на небольшой волне, лучше не рисковать отчаливать на перегруженной посудине.
Километров триста-четыреста, вряд ли больше — столько нам придется пройти. Четыре часа езды на машине с минимальными нарушениями правил, а то и без них, если не забираться в насыщенные ограничениями населенные пункты. Моторному катеру потребуется куда больше времени, но и ему достаточно будет суток. У нас уйдет неделя, если никто не помешает и ветер будет способствовать (а на это глупо рассчитывать). К тому же в баркасе не нашлось паруса, так что даже попутный ветер не очень поможет.
Нужны другие варианты, и ничего лучшего, чем обратиться за помощью к еретикам, я пока не нашел. В крайнем случае можно будет с ними пересидеть угрозу за стенами, отдохнуть, набраться сил, а там уже двигаться дальше тем или иным способом. Скрываться на пустошах, питаясь корнями лопуха и каждый миг ожидая нападения тварей, — не лучший способ убивать время.
Наверное, я самый негодный в мире страж, раз до сих пор не придумал, как нам быстро и без дополнительных проблем добраться до Межгорья. После находки тел на дороге в голову начало закрадываться подозрение, что мы совершенно добровольно шагаем навстречу новым нехорошим приключениям.
Плохие предчувствия.

Шли часы, и мы вместе с ними, а ровным счетом ничего не происходило. Разве что местность начала меняться — мы все же добрались до подножий обещанных нашим «Сусаниным» холмов. Почти высохшие болотца, заметные издали по стене непролазного тростника, остались позади, вместе с окружающими их солончаками и пустошами с высокой жесткой травой и колючим кустарником. Здесь растительность стала заметно скромнее, спрятаться в ней уже проблематично. Воды, как и прежде, не было: ни дрянной, как внизу, ни хорошей. А жаль, ведь пить хотелось всем, жара стояла нестерпимая.
Хорошо бы сделать долгий привал под деревьями, что поодиночке и мелкими группами встречались на склонах, но некогда. Надо засветло успеть добраться до деревни.
А по пути можно молиться, чтобы нас в деревню пустили. Ведь время лихое, один набег пиратов жители уже отбили. Первое, что им придет в голову при виде нас: мы лазутчики бандитов, мечтающие хитростью пробраться за стены. Если еретики и впрямь такие решительные, то наша шкура тотчас познает остроту их стрел.
У меня, правда, был козырь, на который я очень надеялся в предстоящих переговорах: Белоснежка. Птица всю дорогу восседала на плече Нью, не проявляя признаков беспокойства, что радовало. Ну а то, что она то и дело чихала от пыли и вид при этом принимала самый брезгливый, — это ее проблемы, меня не касающиеся. Главное, чтобы жители рассмотрели это создание во всей красе и убедились, что перед ними как минимум один страж.
Стражам почему-то доверяют безгранично — грех этим не воспользоваться.
Как жаль, что нет Зеленого: с двумя попугаями мы бы вошли в деревню под бравурную музыку с преклонением колен всех жителей и слезами счастья на их глазах.
Два стража — это много. Это уже почти толпа. Неслыханная честь для забытой богами и чертями деревни.
Твари, наверное, сильно изголодались или торопились так же сильно, как и мы. Солнце еще не коснулось горизонта, когда они вышли на охоту.
Сегодня они решили поохотиться на нас.

Первой неладное почуяла Белоснежка (что неудивительно). Последние часы птица то и дело покидала плечо хозяйки, садилась где-нибудь впереди на удобную ветку и затем нещадно чистила перья, оскверненные дорожной пылью. Эта мелкая белесая взвесь не только ее достала. Слезились раздраженные глаза, чесалась голова, саднили ранки, куда попадала эта зараза. Наверное, в здешней почве много соли или чего-то такого же едкого. Я думал, что среди холмов станет полегче, но и здесь та же напасть. Приходилось мечтать о дожде, хотя кто знает, в какую грязь превращается эта зараза при контакте с влагой. Мы уже успели убедиться, что к болотцам, даже самым безобидным, почти пересохшим, лучше не приближаться: засасывает чуть ли не намертво еще на подходе. Шагать по такому? Лучше сразу увольте.
В очередной раз решив, что перья находятся в катастрофическом состоянии, птица спорхнула с плеча, полетела вперед и сделала остановку в сотне метров, на остатках стены почти полностью развалившейся хижины, располагавшейся возле обочины. Вряд ли там когда-либо кто-то жил. Нам уже дважды попадались похожие, и оба раза рядом обнаруживались остатки колодцев. Видимо, это просто места привала для путников, которых застала ночь или непогода.
Вместо того чтобы, как обычно, в ожидании нашего подхода чистить оперение, Белоснежка вдруг рванула назад со всей поспешностью и начала наворачивать вокруг отряда широкие круги, истошно при этом вереща. Мы не обращали на ее поведение внимания — слишком расслабило спокойствие последних часов, да и вымотались все здорово, отупели, шли, погрузившись в себя, без разговоров и созерцания пейзажа.
Белоснежка, столкнувшись с нашей вопиющей непро-шибаемостью, сменила тактику. Вернулась на все ту же стену, при подходе отряда раздулась до размеров императорского пингвина и начала шипеть будто паровоз, стравливающий пар. Нью, впервые услышавшая столь жуткие звуки от безумно влюбленной в саму себя птицы, изумилась:
— Да что это с тобой? Белоснежка?
Я, как человек, не первый раз имеющий дело с этими странными птицами, наконец-то все осознал, подошел к развалинам и, не сводя взгляда с раздувшегося «детектора погани», спросил, стараясь четко и внятно произносить каждое слово:
— Они далеко?
Птица зашипела пуще прежнего, хотя еще секунду назад это казалось невозможным.
Развернувшись, как можно более спокойным голосом, Одновременно ухитрившись при этом показывать, что сам я далеко не спокоен, сообщил:
— Рядом твари. Похоже, они приближаются. Лотто, Далеко еще до деревни?
— Да если бы я знал… — в который раз вздохнул пират. — Говорил же вам, что был возле нее один раз всего и подходили мы от моря, от бухты, точнее. Где холмы к ней подбираются, там и она. Но хоть убивайте, понять, где это точнее, я не могу.
С тоской покосившись на солнце, почти коснувшееся горизонта и будто раздумывая, нырять за него или чуть подождать, подарив нам несколько минут спокойной жизни, я скомандовал:
— Дальше двигаемся бегом. Если нас поймают на открытой местности, долго не продержимся. Все лишнее бросить. Припасов, найденных на телегах, это тоже касается. Кто отстанет, тот труп. Ждать таких никто не станет. Иначе все здесь останемся.
Люди устали, хотели пить, но никто, думаю, даже мысленно не возразил против такого приказа. Всем все понятно. В том числе и тем, кто ничего не смыслит в военном деле и тварях, — ведь они с детства выслушивали рассказы о погани и встречаться с ней не желали не только на открытой местности, но и вообще где бы то ни было.
Норп на бегу хохотнул и хрипло выдал:
— Лотто, а зря мы тебя ругали за тот поход среди болот. Твари, говорят, не любят лезть в воду, мы бы сейчас могли там спрятаться, не уйди в холмы.
— И потонули бы в грязи, — буркнул пират.
— А если и не так, мелкая вода их не очень-то останавливает, — добавил я.
Где-то вдалеке, позади нас, со стороны тех самых болот донесся неописуемый звук, что-то среднее между звонким кваканьем лягушки, визгом кота, которому на хвост наступил самый толстый в мире слон, и чем-то совсем уж берущим за нервы, будто кто-то скрипит ногтем подоске.
Лотто обернулся через плечо, добавил:
— Нет, хорошо, что мы оттуда ушли. Не дали бы нам там потонуть.
Я на бегу лихорадочно посматривал по сторонам, надеясь найти хоть какой-то намек на убежище, которое можно своими силами попытаться защищать до рассвета. Но в этих проклятых холмах даже скал не видать, камни — и то редкость. А тварь визжала не зря: она вышла на след.
Почти не сомневаюсь — на наш след.
Очередной поворот дороги. Дальше она ныряет вниз, а затем долго поднимается до вершины пологой гряды, на южной оконечности которой можно разглядеть поселение. Оно не брошено: в опускающихся сумерках еще можно различить струйки дыма от очагов или печей, и прекрасно видны огоньки факелов. Наверняка они в руках караульных, вышедших на стены.
— Деревня! Я же говорил! — обрадовался Лотто.
Рано обрадовался — до нее еще не один километр, а твари уже рядом.
Вновь тот же крик, уже гораздо ближе, и тут же целый взрыв самых разнообразных воплей, и среди них ни одного приятного на слух. Трудно сказать, сколько до их источника, но, учитывая, с какой скоростью могут передвигаться некоторые твари, через несколько минут мы познакомимся с первыми из них.
Или даже раньше. На это намекнула Белоснежка: вспорхнув с плеча Нью, она ушла в высоту, не переставая при этом противно орать.
Тварям не нужна была дорога. Им глубоко наплевать на едкую почву и острые колючки. Их черной коже все нипочем, даже металлическому оружию не так просто с ней совладать. Они мчались прямо по склону холма, спускаясь к нам. Их отлично можно было бы разглядеть даже в темноте на фоне неба, но сейчас и без этого прекрасно видно каждую деталь: ведь солнце хоть и скрылось, света еще хватало.
Бакайцы называли этих отродий тьмы гарпами, и я тоже привык к этому термину. Хотя в книге Конфидуса были и другие прозвища: адский прыгун, тоттель, ратимашан. Почему-то, несмотря на общность языка, в разных регионах люди давали тварям разные имена. Встречается много разновидностей, иногда весьма заметно друг от Друга отличающихся, но у всех имелись три общие черты: пусть химерическая, но антропоморфность, длинные задние конечности, выгнутые назад, что придавало уродцам сходство с кузнечиками, и потрясающая скорость бега, позволяющая им легко обгонять менее шустрых сородичей.
Вот и сейчас четверка гарпов далеко обогнала остальные силы и, не сбавляя скорости, летела на нас, видимо решив, что перед ними кучка перепуганных крестьян, которых можно порвать без серьезного сопротивления.
В чем-то они и впрямь были правы — ведь большая часть невольников раньше была обычными крестьянами, в рабство попав при набегах демов. Но среди них имелись отдельные представители и другой публики. Той, которая не дружит с плугом, вилами и навозом, зато прекрасно знает, с какой силой и скоростью надо наносить удар пикой, чтобы пронзить зарвавшуюся тварь чуть ли не насквозь.
Норп, не останавливаясь, глотая звуки из-за сбившегося при разговоре дыхания, как бы ни к кому не обращаясь, произнес:
— От этих бестий нам точно не уйти.
Я был с ним полностью согласен в этом вопросе, и пришлось вспомнить, кто здесь командир:
— Приготовьтесь. Когда они будут совсем близко, придется остановиться и прикончить их. Можно даже не убивать, попробуйте хотя бы подрубить им ноги, тогда не смогут бежать. И все надо сделать очень быстро — это только самые первые, самые прыткие. За ними придут другие, и они гораздо опаснее. Кто-нибудь вообще имел дело с тварями? В бою?
— Я дрался один раз, но не с такими, — буркнул Норп.
— У этих обычно длинные когти на передних лапах, больше всего их опасайтесь. Если проткнете копьем, не спешите его вытаскивать. Давите, держите раненую тварь на месте, пусть другие ее добьют. Они ловкие, но не такие уж сильные, удержать можно.
Ну да. Крепкий воин, может, и способен на такое, особенно если у него в руках специальное копье, оборудованное крюком. А голодный и вымотанный вчерашний галерный раб с деревяшкой? Вряд ли, хотя должен признать: руки и плечи от работы на веслах у них выглядят серьезно. На гребном судне всегда так: или быстро сломаешься и умрешь в первые недели, не выдержав нагрузок, или станешь атлетом.
Объяснять это я, конечно, не стал.
Твари обрушились на нас одновременно, мы едва успели остановиться и выстроиться в линию. Говоря «мы», я подразумеваю не больше половины отряда, остальные как бежали, так и продолжили бежать, не обращая внимания на команды. Ужас гнал их не хуже плетей надсмотрщиков, оставалось надеяться, что наперерез не выходят другие группы тварей. Даже парочки хватит, чтобы за минуту-другую вырезать запаниковавших.
Торопливые гарпы не сочли нужным прибегать к тактическим изыскам и, вместо того чтобы попробовать нас окружить, дабы затем навалиться с разных сторон, атаковали в лоб. И резко остановились, едва не наколовшись на копья. Хороших было всего пять штук, остальные бесполезные деревяшки, но и они выглядели достаточно угрожающе. Самая нетерпеливая тварь ловким ударом снизу вверх по древку заставила оружие высоко подпрыгнуть и, нырнув под него, полоснула замешкавшегося парня по незащищенному животу. Но тут же пострадала из-за своей поспешности: Норп с короткого замаха рубанул ее топором прямиком под коленный сустав. Монстр с душераздирающим визгом рухнул, и быть ему превращенным в подушку для булавок, не навались на нас все остальные, будто стараясь спасти собрата.
С этого момента мне стало некогда наблюдать за боем в целом. Он сузился до короткого «не дай себя убить».
И где-то на краешке сознания я продолжал помнить о Нью, стоявшей за спиной. Ни одна тварь не должна до нее добраться.
Послушная девочка, как ей приказали, так и делает: не поддалась панике, осталась с нами.
Длинный выпад. Деревянное острие бессильно скользит по лоснящейся черной коже, не оставляя даже царапины. Гарп перехватывает его, совершает резкое движение, хруст — и в моих руках остается длинная палка с неровно обломанным занозистым концом. Именно его я и вбиваю твари в глаз, раз уж ничего получше не осталось. Не убил, но, судя по визгу, настроение испортил. Неудержимым рывком отобрав у меня ошметки оружия (не очень-то я и сопротивлялся этому), монстр зашвырнул их далеко за спину, потеряв на этот демонстративный жест не меньше секунды, а в бою ведь каждое мгновение дорого.
Это я и доказал в очередной раз. Пока тварь избавлялась от остатков моего копья, припал к земле, в длинном рискованном выпаде вонзив ей меч в брюхо. Будь в моей руке матийский свинорез — проткнул бы ее почти насквозь, но и так неплохо вышло: лезвие ладони на две ушло в рану и там остановилось в не поддающихся толстому клинку крепких тканях.
Человек после такой раны становится куда менее агрессивным, но я дрался не с человеком. Вместо того чтобы отскочить назад и в более спокойной обстановке заняться своими болячками, тварь резко ударила сверху вниз, намереваясь прихлопнуть меня будто назойливую муху. Нечего и думать успеть от такого уйти назад. Достанет. И щита нет, чтобы прикрыться.
Назад нельзя: защищаться нечем — что тогда остается?
Я кувырнулся вперед, прямо между ногами твари. Благо они были куда длиннее человеческих и широко расставлены, а телосложение у меня худощавое. Все равно с трудом прошел. Будь у меня килограмма три лишнего жирка, мог бы обидно застрять на середине маневра.
Вскочил на ноги, одновременно ухитрившись развернуться и вскинуть меч для удара. Удачно получилось. Тварь, упустившая меня, была сильно занята, пытаясь освободиться от копья, проткнувшего ей грудь. Не знаю, кто держал противоположный его конец, но пока что получалось это у него неплохо.
Врезал я ей хорошо и туда, куда надо: с хорошего размаха, перед столкновением с кожей лезвие шло строго горизонтально, прямо в шею.
Не меч, а жалкое убожество: вместо того чтобы снести голову, он лишь разрубил мясо до позвоночника. Тоже неприятно, и для человека это конец боя — но не для твари. Я едва успел пригнуться. Она вслепую, толком не развернувшись, взмахнула когтистой лапой, стараясь зацепить обидчика. Да у нее будто полная свобода в плечевом суставе! Как плетью стеганула!
Но то, что тварь отвлеклась на меня, позволило копейщику усилить нажим, заставить ее потерять равновесие, завалиться на землю. И здесь ее настиг мой второй удар, куда сильнее. Без затей, без хитрых финтов, будто дрова рублю, а не с мечом в руках дерусь. На этот раз все получилось: голова отделилась от тела, повисла на тонких нитях — неимоверной крепости отростках странного органа, который туземцы называют сердцем.
Ничего общего с кровяным насосом, коим, по сути, является сердце, это не имеет.
Только здесь я увидел копейщика, помогавшего все это время. Наш проводник Лотто.
Деревяшкой?! Он ее простой деревяшкой проткнул?!
Ну да, другого ему бы не доверили.
В данный момент он как раз смотрел на сломанный конец своего убогого копья — в последнем рывке гарп все же справился с древесиной. За спиной Лотто две израненные, но все еще бойкие твари продолжали наседать на отбивающихся ребят. Вытирая пот со лба, я присел, подобрал топор, валявшийся рядом с залитым кровью телом одного из тех, кому не повезло, крикнул:
— Эй! Лотто!
Тот обернулся на крик и успел поймать оружие.
— По-моему, это твой топор!
Не знаю, прав ли я. Не в том, что доверил оружие пирату, а в том, что назвал первый попавшийся топор его старой собственностью. В крайнем случае после боя поменяется.
Если жив останется.
В том, что топор доверил ему не зря, я убедился уже секунды через три. Такого мощного, быстрого и, если выразить одним словом, хищного удара я никогда еще не видел. Лотто отсек твари одну ногу и подрубил вторую. Оставив инвалида в покое, пусть другие добьют, он то же самое проделал с последним гарпом и уже упавшего прикончил, снеся голову так же ловко.
Все — погань проиграла. Не бой, всего лишь первую схватку, но самых прытких мы остудили. Надеюсь, навечно, не поднимутся уже. Хотя жечь тела, как это полагается в пограничье, у нас нет времени.
За победу пришлось заплатить высокую цену. На вытоптанной земле остались лежать шесть неподвижных тел, стонал один тяжелораненый, удерживая ладонями рваную рану, из которой норовили выпасть внутренности, некоторых зацепило не так серьезно, на ногах пока держались.
Подскочив к тяжелораненому, я, запнувшись, произнес:
— Прости…
Тот, подняв переполненные мукой глаза, еле заметно кивнул, и во взгляде его я отчетливо различил облегчение. Он все понимал и ждал смерти, как дорогой услуги.
Так принято, да и нет у нас другого выхода.
Последний удар в этом бою поразил своего. Избавив бедолагу от мучений, я крикнул:
— Если кто-то не сможет бежать, пусть лучше умрет сейчас! К ним нельзя попадать живым! Таких нет?! За мной, деревня уже близко!
На самом деле до нее оставалось не меньше километра, причем все это расстояние дорога шла вверх, что не ускоряло пути. Считая Нью, нас осталось девять человек — это ничтожно мало даже для несерьезной стычки. Ни у кого не было тяжелых доспехов, что плохо в бою, но выручало при бегстве.
Мчались мы как испуганные лоси: так же шумно — и так же фиг догонишь.
На полпути наткнулись на слабодушных, бросивших нас в опасную минуту. Они ничего не выгадали, никуда не успели, ни один не ушел далеко: усеяли путь к деревне своими телами. При этом убийц возле них мы не заметили, а это плохо. Получается, какая-то часть тварей обошла нас или по другой причине здесь оказалась в нужный момент, но теперь неизвестно, где они, откуда их ждать. Те, которые нас преследовали, выдавали себя сатанинскими воплями. Очевидно, наткнулись на тела гарпов и теперь шумно выражали свое недовольство происшедшим.
Ну же, еще рывок, еще чуть-чуть! Даже у меня сердце после перенесенных боевых нагрузок и затянувшегося бега из груди выпрыгивало — что говорить о менее подготовленных спутниках? К тому же у нас раненые: если они свалятся, придется опять добивать своих, что при всей правильности таких действий в подобной ситуации, мягко говоря, неприятно.
Все: стена. А вот и мост через ров. Настил осажденные сняли, остались лишь несущие балки. По ним можно дойти до ворот, но таран уже не протащишь. И там, под створками, оставлена неширокая площадка, на которой, мы хоть и с трудом, но разместимся. Если, конечно, хозяева будут не против.
У последних имелись возражения…
Сверху зычно и чуть испуганно прокричали:
— Не подходите! Убьем всех!
— Мы не пираты! — крикнул я. — Два стража и несколько человек с ними. Вокруг полно погани, мы тут до утра не продержимся.
— Что за стражи?! Татен с вами?!
— Не знаю я никакого Татена! Бросьте факел, мы покажем вам птицу стража! Я страж Дан из Межгорья, со мной страж Нью, она издалека! Да бросайте же факел, пока нам здесь все лишнее не оторвали! Ну же! Или вы хотите, чтобы у вас под стеной умерли сразу два стража?! Так и будет! Нам недолго осталось!
Мои крики были способны мертвого поднять, вот и еретики не выдержали. Сверху маленькой кометой прилетел факел — упав на землю, он разбросал мириады искр.
— Ну?! Показывайте птицу!
— Нью! Сюда!
— Да здесь я!
— А Белоснежка где!
— Летает над головой!
— Зови ее бегом!
— Балоснежка! Сюда! Ко мне! Быстренько!
Птица послушно спикировала на плечо, раздулась, зашипела, уставившись куда-то в ночь. Я и без нее прекрасно знал, что неприятности не за горами, потому не обратил внимания на тревожное поведение, а просто поднес поближе огонь факела и крикнул:
— Ну?! Видите! Это птица стража!
— А может, вы ее привязали, отсюда не разглядеть!
— Скажи своей курице, чтобы взлетела!
— Хамы противные! Тупицы! Сами не знаете, чего хотите! — обиделась Белоснежка и вспорхнула с плеча.
— Ну?! Увидели?! Птицу никто силком не держал!
— А вторая где?!
— Что вторая?!
— Птица! Ты говорил, что у вас два стража, а птицу показал только одну!
— Вторая сейчас далеко, ее с важным донесением отправили! Скоро должна вернуться! Вам разве одной мало?! Открывайте ворота!
— Мы бы, может, и открыли, только заложили их изнутри, а завал разбирать ох как долго придется!
— Зачем завалили?!
— Так разбойники морские рядом, и погань бродит, вот и бережемся!
— Че-о-о-орт!!!
— Ты зачем нечистого на ночь поминаешь?!
Ответить я ничего не успел: твари, убившие наших беглецов, наконец решили, что настала наша очередь. Это были расты, как называли их бакайцы. Не знаю сколько, сосчитать не успевал, так как из тьмы показывались все новые и новые. В отличие от гарпов, эти гориллоподобные создания не отличаются выдающимися беговыми талантами, зато в бою куда опаснее. И шкура крепче, и габариты куда серьезнее, сила ударов такова, что могут сломать руку, держащую щит, а когтями с хорошего размаха, бывает, древки копий перешибают. Причем ломают полноценное боевое оружие, а не самоделки-деревяшки.
— Нью! Быстрее к воротам! Эй, вы! Наверху! Не стреляйте! Мы попробуем укрыться на площадке у ворот! Здесь точно смерть! И разбирайте свой завал, ради бога! Нью! Чего замерла! Бегом к воротам! Кому сказано!!!
Я подтолкнул девушку, она, испуганно обернувшись, осторожно шагнула на бревно, чуть подтесанное сверху. Неужели боится высоты? Так внизу совсем близко черная вода во рву, не расшибется. Но тут девчонка в несколько быстрых шагов перебралась на другую сторону, замерла на площадке.
Я бросился за ней, куда медленнее, выверяя каждый шаг. За спиной кто-то дико заорал: слишком много времени мы потеряли, а расты не такие уж медленные создания, к сожалению. Я даже оборачиваться не стал, не то что бросаться на помощь бедолаге.
Там гарантированная смерть, а на площадке еще можно побарахтаться.
Оказавшись под воротами, скомандовал:
— Копья! Все копья, что остались, держать над бревнами! Не пускать их сюда! Даже не убивайте их, просто скидывайте в ров, как полезут.
Твари уже лезли. На ходу выстраиваясь в две очереди, забирались на бревна, медленно и неотвратимо приближались.
— Вы там думаете завал разбирать или решили немного поспать?!
— Да не ори ты! Сейчас выручим вас!
Вот ведь умник какой: не ори ему! Его бы сейчас на наше место, и пусть попробует разговаривать тихо и вежливо!
Первый раст подобрался на дистанцию удара, и копье ткнулось ему в грудь. Пробило, но неглубоко: тварь быстро ухватилась за древко обеими лапами, резко шагнула назад. У бойца оставалось два выхода: или продолжать держаться за оружие и полететь в ров, или выпустить его из рук и остаться на площадке.
Он выбрал второе.
Минус одно копье…
На другом бревне дела пошли чуть лучше. Самый первый раст здесь был свален одновременным ударом двух копий. С обиженным ревом он полетел вниз, а на его место уже становился следующий.
Наш подраненный монстр продолжал двигаться, отбиваясь от ударов копий, тщетно пытаясь их ухватить. Я уже думал, что придется мне вступать в дело, но тут он наконец оступился и полетел вслед за товарищем.
В этот миг из тьмы выскочил гарп. Не останавливаясь и не пытаясь воспользоваться бревнами, он с короткого разбега перемахнул через ров в длинном прыжке, завершившемся на площадке перед воротами.
Среди нас.
Было тесно — срубить его с ходу никто не успел.
Тошнотворный звук, когда длинная лапа, заканчивающаяся гроздью изогнутых когтей, со всего размаха врезается в тело, распарывая кожу, мясо, перерезая вены и артерии, дотягиваясь до внутренностей.
Я даже не видел, кого достали. Все внимание на второго, летящего на площадку в аналогичном прыжке. Нам и одного здесь более чем достаточно, надо больше никого не пропустить. Встретил гарпа острием меча во впадинку под шеей. Скорость монстра и моего выпада сложилась, и даже дрянной клинок отработал что надо: железо пронзило тварь до костей, а может, и дальше, судя по тошнотворному хрусту, который ощутил даже не ушами, а рукой, сжимавшей оружие.
И тяжелораненая тварь оставалась опасной. Уже падая в черную воду рва, она ухитрилась достать меня взмахом лапы, порвав ногу чуть ниже колена. Больно, но переживу: спереди на голени не так много мяса, чтобы назвать рану смертельной.
Обернулся в тот момент, когда первого гарпа спихнули в ров. Хоть и недолго веселился, но дел успел наворотить: нас стало заметно меньше, хотя я даже не понял насколько. Лишь отметил, что тварь падает не в одиночку, а успев кого-то потащить за собой, намертво впившись когтями в шею жертве. Присев, подхватил брошенную раненым или убитым алебарду, и очень вовремя: расту оставалось сделать пару шагов до площадки.
Ложный выпад, режущий удар под коленный сустав, толчок — и тварь заваливается на поврежденную лапу, отправляясь в ров. На другом бревне ребята работают копьями, и, похоже, там пока что опасности нет.
Опять из темноты вылетает гарп, но на этот раз я с алебардой, встречать будет куда проще, чем коротким мечом.
Встречать не пришлось. Хлопок тетивы, деревянная стрела впивается твари в глаз, чем сбивает ее с боевого настроя. Толчок легкой деревяшки слаб, но не стоило монстру в полете начинать махать конечностями, то ли пытаясь заняться раной, то ли защищаясь от обстрела.
Ольб просто чудо, а не лучник. Бриллиант стрелкового дела. Получше даже Люка, а его я раньше считал непревзойденным мастером. Если выживу, приложу все силы, чтобы заманить на службу отряд его сородичей.
Тело твари ударилось о край площадки, гарп успел зацепиться, повиснув на лапах. Сразу два топора отсекли ему когти вместе с пальцами, и он наконец отправился в воду.
Очередной раст едва не ухватил алебарду за лезвие, так что первую атаку я прервал, не успев закончить. Ловкий, гаденыш. Затем пришла неожиданная помощь: в плечо твари прилетел арбалетный болт и почти сразу еще один, в грудь. Это его слегка отвлекло, чем я воспользовался.
Подрезать ногу, толкнуть. Приятного полета.
— Эй! Внизу?!
— Чего?! — крикнул я, взмахом алебарды отправив в ров очередного прыткого раста, тоже успевшего схлопотать деревяшку от Ольба.
— Вы там как?!
— Да прекрасно! Лучше не придумаешь! Всю жизнь мечтали о таком!
— Завал мы не разберем, уж больно надежно сделали, долго придется растаскивать!
— А хорошие новости есть?!
— Сейчас спустим вам веревку с петлей, по одному вас вытащим!
— Две веревки! А лучше побольше! Иначе лишь одного-двух вытащить успеете! Нам человек пять здесь надо или хотя бы четыре, чтобы удерживать тварей!
— Площадка маленькая, три еще можно попробовать спустить, но больше никак!
— С боков спустите еще две!
— Там же ров!
— Так жить очень хочется! Прыгнем к ним, там уж удержите, не уроните, пожалуйста!
— Ждите, мы быстро!
Легко сказать… Мы, конечно, немного успели приспособиться и таких ошибок, как вначале, когда к нам прилетел гарп, успевший, как я теперь понял, убить двоих, больше не повторяли. Но одна ошибка — и конец. Считая Нью, нас здесь всего шестеро. Даже не знаю, куда еще один подевался. Похоже, не успел добраться до площадки.
Нас мало, мы изранены, дико устали. Мы непременно начнем ошибаться. Причем скоро.
Очередной ловкий раст лишает нас еще одного копья.
Кричу, надрывая глотку:
— Прикройте нас из арбалетов! Сбивайте их с бревен, гарпов мы сами не пропустим!
— И так стреляем как можем!
— Где веревки?! Или вы за ними в город на ярмарку поехали?!
— Ты же пять просил, вот и ждем, когда приволокут!
— Хоть одна-то есть?!
— Ага!
— Давай ее, надо девчонку поднять первой, пока нас тут всех не передавили!
— Принимайте!
На вид веревка была тонкой и вообще какой-то сомнительной, с явными следами долгой трудовой биографии. Выдержит ли человека?!
А у нас есть выбор?..
— Нью! В петлю забирайся, сейчас тебя поднимут!
— А ты?!
— Мы следом за тобой!
— Нет! Я с вами останусь!
— Заткнулась!!! Выполнять!!! Бегом!!!
Видя, что девушка так и стоит столбом, яростным взмахом алебарды сбросил следующего раста, взревел:
— Я сейчас сам тебя привяжу!!! Все брошу и привяжу!!! И если за это время кого-то убьют — это будет из-за тебя!!!
Подействовало. Хоть одним камнем на душе стало меньше: ведь за Нью теперь не надо присматривать. Она легкая, ее даже дряхлая веревка должна выдержать.
Сразу два гарпа прыгнули через ров. Одного я принять успел, переправив в ров, второй достиг площадки, набросился на Норпа, но тут же отскочил, увернувшись от его удара, и при этом небрежным взмахом едва не распорол живот Ольбу. На этом карьера прыткого монстра закончилась: Лотто снес ему голову.
Как ни странно, потери теперь играли нам на руку. На площадке образовалось свободное место, что позволяло хоть немного маневрировать, уклоняться, отступать, не давая себя зацепить.
Сверху спустилось три петли, еще одна появилась сбоку.
— Залазьте, мы вас поднимем!
— Прикройте! Зарядите арбалеты и дайте залп! Одновременно выстрелите, сбейте с бревен хоть несколько! Иначе они не дадут нам ничего сделать!
— Заряжаем!
— Крикните, как готовы будете.
Еще два гарпа улетели в ров, на боку появилась сильно кровоточащая царапина, Ольб дико ругается: ему распороли предплечье.
— Держаться за веревку сможешь?!
— А то! Вторая рука при мне, да и эта еще хоть куда! Но из лука уже не постреляю! Стрел нет!
— Мы готовы! Давайте уже!
— Стреляйте!
Наверху часто застучали арбалеты.
— Ребятки, бегом! Ваши веревки вот, моя та, что сбоку!
— Может, мне ее лучше?! — спросил Норп.
— Не спорить! — крикнул я и без разбега прыгнул вдоль стены, прямо в ров.
Далеко не улетел, ухватившись чуть выше узла на конце веревки. При этом те, кто ее держали, дали слабину от рывка, и я повис, едва не касаясь ступнями воды. Там, подо мной, кто-то плескался, рычал. Мы ведь немало тварей вниз отправили, и они теперь, неверное, очень злые.
Из воды высунулась уродливая лапа, я едва успел поджать ноги, спасая их от когтей.
— Вы там что, спать ушли?! Тяните! Быстрее тяните!
Поверхность воды и копошащийся раст начали хоть и медленно, но удаляться. На площадке лежали тела павших, над ними вытанцовывали несколько гарпов, наконец-то добравшихся до ворот. Не обнаружив живой добычи, твари завывали, будто блудливые коты, угодившие в очередь к ветеринару. Одна, не выдержав искушения, прыгнула на меня, но не достала, рухнула в ров. Чуть ли не перед носом просвистело увесистое бревно, рухнуло на площадку, прибив наповал одного монстра и сбросив в воду еще парочку.
Похоже, моих товарищей уже подняли, раз не боятся попасть в них тяжелыми предметами.
А я почему до сих пор под стеной болтаюсь?
Сверху, будто читая мысли, негромко сообщили:
— Веревку от колодца принесли, она совсем плохая, а ты на нее прыгать вздумал. Теперь медленно тащим, а то мало ли что случиться может.
Да что еще может случиться?! Лопнет эта рухлядь, и отправлюсь я в ров прямиком к жаждущим мести тварям. Мало того что их поколотили, так еще в ненавистную воду загнали.
— А что с остальными?
— С кем?
— Другие, кого с площадки тащили?
— Девка тут и ребят трое.
— Это хорошо…
Хотя чего же здесь хорошего? Из более чем полусотни невольников с «Черного альбатроса» и «Рыжего пса» в живых осталось только трое.
Дорого им далась свобода…
Да и кто сказал, что на этом все закончено?

Глава 25
ЕРЕТИКИ

Затея с прорывом к деревне еретиков была тем еще экспромтом, вызванным не столько неизбежной необходимостью к ним прорываться, сколько отсутствием сведений о здешней обстановке. Кто знает, может, существовали куда более безопасные способы если не добраться прямиком до Межгорья, то хотя бы выбраться из мясорубки нашествия погани. Не зная о других вариантах, мы использовали единственный.
Что станем делать, добравшись до еретиков, я не знал. Лишь надеялся, что их религия не слишком далеко отошла от догм официальной церкви, а раз так, значит, к стражам они должны относиться почтительно. Как минимум — укроют; как максимум — помогут транспортом и всем прочим.
Хотя если вспомнить, как нехорошо со мной обошлись представители этой самой церкви, становится страшно представить, на что способны еретики. Вдруг это какие-то сектанты самого радикального толка? Сейчас возьмут и всех нас в жертву принесут.
Наверху никто не стал меня сразу заковывать в кандалы, что слегка приободрило: недурственное начало. Несколько мужиков в кожаных доспехах или стеганках обступили, смотрели с интересом, оружия при этом на изготовку не держали. Один, сматывающий ту самую веревку, с хитринкой спросил:
— Ты и правда тот самый страж? Из Межгорья?
— Мне что, на святой книге в этом поклясться? Говорил же уже.
— Не надо клясться, — зычным уверенным голосом произнесли справа.
Повернувшись, я не удивился, обнаружив, что обладатель такого завидного голоса выше меня чуть ли не на голову и раза в два пошире в плечах. Гранитная глыба, а не человек. Кольчуга из крупных толстых колец, волчий плащ, обшитый прядями конского волоса, приплюснутый бронзовый шлем, тяжелая секира с двумя лезвиями в руках.
Не похож он на обычного иридианина. Головорез тот еще…
— Я — Дан, страж из Межгорья, а ты кто?
— Татлос, простой человек, всего лишь помощник главы общины, преподобного Аратитиса. А что с тобой за девица-страж? Про тебя мы знаем, а вот про нее не слышали ни разу.
— А откуда про меня знаете?
— Так ведь ушей у нас сборщики податей не отобрали, хоть и старались обобрать до последнего. Слух прошел, что ты общину братьев наших вывел с гиблого побережья, и теперь они в Мальроке укрылись и от погани, и от черной братии. Я про церковников говорю.
— Общину ваших братьев вывел? Так вы что, иридиане?
— Да, страж Дан, мы смиренные люди Господа.
— По вас, и особенно тебе, это не сильно заметно.
— Ну мы тут подумали, что Конфидус хоть и уважаемый, но не всегда бывает прав. Надо знать, когда время мирного инструмента, а когда следует браться за оружие.
— Вы и Конфидуса знаете?
— А то! Я вообще-то его побратим. По старым временам, когда он еще не нашел бога и добывал хлеб свой кровью и сталью. Как он сейчас? Не сдал здоровьем?
— Со здоровьем у него полный порядок. Да и взгляды слегка изменились. Свой ртутный меч он уже не один раз вынимал из ножен.
— Вот как! А я думал, это сказки. Рад за него. Все к лучшему. Иридиан не так уж много, чтобы у каждой общины были свои обычаи. Это разъединяет. Да и времена такие, что меч поважнее плуга будет. Вы там за стеной Татена не встречали?
— Что за Татен? Второй раз про него спрашивают.
— Сын преподобного Аратитиса. Единственный сын. Малец больно горячий, покинул деревню тайком, девке своей похвастался, что принесет ей голову Терека. Было это перед закатом, мы спохватились, но поздно. Хоть и дурачок, но хитрый малый и ушел хитро. Боимся за него. Сердце у преподобного слабое, а это как-никак единственный сын. Дочек еще две есть, но это ведь просто девки. Слег наш Аратитис. И кстати, ты про девку-стража так ничего и не сказал. Откуда она взялась?
— Тайна ордена, не могу говорить, — загадочно ответил я, не представляя, что еще можно сказать на такое.
Татлос понимающе кивнул:
— Все иридиане чтят орден и его стражу. Тебе надо спуститься вниз, там наши женщины промоют и зашьют раны.
— Погань под воротами, драться надо.
— Да и пусть бесится себе внизу, кому какое до нее дело.
— Даже так?
— Стену им ни за что не проломить, забраться наверх арбалетчики не позволят. У нас и зелье огненное есть для самых прытких. Повизжат немного да разбегутся. Они уже приходили неделю назад и ни с чем убрались. Будь у нас побольше запас болтов — всех бы в ров отправили, а так стреляем лишь в самых наглых.
Две пожилые женщины, охая и причитая, обработали мою ногу и бок. Стоически выдерживая процедуры, я следил, как аналогичным образом мучают Норпа, Ольба и Лотто. Охраны рядом не видать, нас приняли как своих — это хорошо. Нью вообще не разглядеть: девушку обступили со всех сторон набежавшие жители, восторгаются Белоснежкой, не обращая ни малейшего внимания на визг тварей, беснующихся в полусотне шагов.
Странный мир, странные люди…
Хотя чему я удивляюсь? Иридиане местные те еще фрукты: с первого взгляда понятно, что слабонервные здесь не в чести. Держатся уверенно, боевито. Да и чего им бояться? У меня была возможность оценить толщину их стены — впечатлило. Даже появись бурдюк — мало ему не покажется. Пусть еще попробует перебраться через ров, на стенах и дне которого в изобилии натыканы толстые колья.
Поднявшись, сходил поинтересовался делами уцелевших. Лишь Ольб пострадал серьезно — лук в руки теперь не скоро возьмет, — очень уж порвали сильно, Норп и Лотто отделались царапинами, разве что очень вымотались.
Присев возле Ольба, я пообещал:
— Как рассветет, выпотрошим мертвых тварей. Если найдем годное сердце, вылечим твою руку.
— Вот еще! Это же сколько денег даже за кусок годного сердца получить можно!
— Рука дороже. К тому же у тебя жилы задели — кто знает, чем это может обернуться. Ты же не хочешь остаться калекой?
— Да кто ж такого хочет… Но твари могут своих унести.
— Попрошу местных стрелять по тем, кто к телам подбирается.
— Криков все больше, погань прибывает. На шум сбежались или на кровь. Говорят, они ее издали чуют.
В голове начала оформляться неожиданная идея. Обернувшись, я увидел приближающегося здоровяка-иридианина, и мысль созрела окончательно.
Шагнул ему навстречу:
— Татлос, тварей и в прошлый раз так же много было?
— Кто тебе такое сказал? Гораздо меньше. Они сейчас разорили всю Дальнюю долину и деревни по северной дороге, а теперь, наверное, всей ордой развернулись сюда. Уж очень много их под стеной собралось, и к ним все новые и новые прибегают.
— Возможно, это мы их привели на хвосте.
— Они и без вас про деревню знали — погань такого не забывает.
— По пути к вам мы нашли следы боя. Твари напали на обоз, убили нескольких воинов и девочек. Но часть обоза ушла. Не появлялись здесь?
— Не знаю, тот ли обоз, но какие-то телеги к пиратам пришли вечером.
— Ага… понятно… А пираты где сейчас, на кораблях?
— Лагерь у них на берегу. С южной стены его видно хорошо.
— Покажешь?
— Если тебе сильно надо, то покажу.
— Сильно.
По пути к стене Татлос приступил к расспросам:
— А зачем ты вообще сюда пришел? Да еще и со вторым стражем? Не подумай, что мы вам не рады, но как-то очень уж все это необычно. Какие-то важные дела у вас здесь?
— Нет, мы к вам не планировали попасть. Случайно сюда занесло.
— Жаль…
— Почему?
— Думал, может, чем поможете.
— Да нам самим помощь не помешает.
— Это понятно. Я о другом. Думал, вдруг дела какие у вас заворачиваться здесь начали. А всякому известно, что дела у стражей полезные для всех. А нам тут жить несладко. Хорошо, стены поставить успели, пока времени и денег хватало, которые имперцы не смогли отобрать. А теперь мы голые и босые. Земли полно, пусть и дрянной, жить кое-как можно, да обрабатывать не дают. Много охотников до чужого… Нас сюда, считая детей, девятьсот восемь душ пришло. Миновал год с небольшим — нас теперь восемьсот девяносто четыре. Это с младенцами, которые уже здесь появились. Понимаешь?
— Да. Население не растет. Наоборот, медленно уменьшается.
— Вот! Оттого Аратитис и начал сердцем хворать. Душа у него за всех болит. А ведь поначалу погани, почитай, не было, разве что рейдеры залетные объявлялись пару раз. Как прикажешь жить? Взгляни за стену. Хлеб ведь даже убрать не дадут, что посеять успели. Лебедой детей кормить? Так и ее попробуй накоси теперь. Или в море на промысел выходить, где не протолкнуться от пиратов и галер демов?
— И ты решил, что я вместе с Нью поправлю все?
— Не знаю. Но если так и дальше будет продолжаться, общине не выжить. Бросят этот край и нас вместе с ним. Уже, почитай, бросили. Защиты и раньше почти не было, а сейчас никакой не станет. Погубят нас всех до единого. Уходить через нашествие страшно. Да и с чем уходить? Денег ведь совсем не осталось. Кому нужна нищая орава? Припишут к земле, на баронов работать, батраками простыми. Мы простые иридиане, покровителей высоких у нас нет. А стражи люди непростые. Кто знает, с чем пришли, тем более два сразу.
— Татлос, я буду только рад вам помочь. И страж Нью тоже. Но сейчас не время об этом говорить. Давай чуть позже. Сейчас давай показывай мне лагерь пиратов.
— Да почти уже пришли, — произнес здоровяк, преодолевая последние ступени скрипучей лестницы.
Эта стена тянулась вдоль берегового обрыва неширокой реки. Нападения отсюда опасались куда меньше: подтащить сюда таран или загнать бурдюка невозможно, так что она была куда скромнее той, на которую меня подняли при помощи веревки. Бревна в один ряд, узкая площадка поверху, неподалеку возвышается что-то среднее между башней и вышкой: легкое укрепление, защищенное лишь с наружной стороны.
Татлос указал вдаль:
— Вон на берегу бухты их костры. Видишь?
Костров я не видел, лишь бледное сияние, но сказать об этом не успел, иридианин пояснил:
— Там обрыв к берегу спускается, от нас огни закрывает. Только отблески видно.
— Значит, они на кораблях, раз костры жгут?
— Ну, кто-то на кораблях всегда остается. В случае надобности и остальные туда могут быстро перебраться.
— Плохо… — нахмурился я.
— Чего плохого?
— Да есть идея натравить на них тварей. Только смысла особого не вижу: на корабли переберутся, там их не достать.
— Раз твари на них не лезут сейчас, то и не полезут. Есть у них кто-то, погань усмиряющий.
— Нет таких, я точно знаю.
— Демы и те, кто с ними якшаются, знают способы, как тварей не приманивать к себе. Те их если и замечают, то очень редко.
— Даже если так, можно помочь тварям их заметить.
— Да ты в здравом уме?!
— В этом не уверен, зато уверен, что шайка Терека мне мешает. И вам тоже. И захватить их корабли, или хотя бы один корабль, было бы неплохо.
— Ты откуда вообще про пиратов знаешь?
— Долгая история, потом расскажу.
— Гляжу я, слишком многое тебе потом рассказывать придется: все «потом» да «потом». И еще тебе следует знать: ни один корабль до полудня оттуда не уйдет, пусть даже вся орда тварей на них почему-то бросится, про нас позабыв.
— Откуда знаешь?
Здоровяк указал пальцем в небо:
— Видишь, как луны стоят? При таком положении, да в такое время, получаются самые высокие приливы. Они нечасто бывают: раз, два, иногда чаще — это за год. Отливы тоже выходят знатные. А сейчас как раз отлив начинается. Терек всего раз в нашей бухте стоял, причем недолго, и не знает, что при самых низких отливах воды в ней не хватит даже щенка утопить. Его корабли после полуночи днищем на песок лягут. Только все равно тварей ты никак на них не натравишь. Говорить с ними лишь темные чародеи могут — стражам это не дано. Потому как нечистое искусство: много зла надо сотворить, чтобы его постичь. А какое зло может быть за стражем?
— Не торопись с выводами. Нет, не думай, что я творил много зла, здесь вопрос в другом — ты уверен, что корабли лягут на дно?
— А ты видел ту старуху, которая зелья лечебные приносила, когда вашими ранами занимались?
— Видел. К чему ты о ней вспомнил? — удивился я.
— Скажи, как она тебе? Ну облик каков?
— Страшнее карги свет не видывал.
— Ага. Это Гульта, добрейшая вообще-то бабка, но после церковного подвала от лица у нее почти ничего не осталось. Такая страшная, что маленьких детей от нее прячут — не хватало еще, чтобы заиками остались. И вот что я тебе скажу: скорее наследник императора в нее влюбится без памяти и передаст ей свои права на престол, чем хотя бы один корабль Терека останется в полночь на плаву, а не лежащим на боку или стоящим на киле.
— Понял. Тогда мне понадобится кровь.
— Кровь?! Никак и впрямь ворожить собрался?! Ты же страж! Как можно такое!
— Кто сказал, что я собрался колдовством заниматься?
— А что тогда? Колбасу сделать хочешь?
— Нет.
— Говори уж — для чего тебе кровь понадобилась?
— Для важного дела.
— Не из тех ли дел, за которые карающие без долгих разговоров на костер посылают? И не только карающие.
— Нет. Я вижу, крепость у вас над самой рекой, и река не мелкая. Лодки на ней есть?
— Пристань правее, отсюда не видать. Там и лодки, и баркасы рыбацкие, даже два струга имеется, правда, плоскодонные, при сильном волнении в море им делать нечего.
— Если на лодке подойдем к лагерю поближе и разбрызжем пару ведер, что будет?
Татлос понимающе осклабился:
— Если ветер с моря, то на запах точно сбегутся твари отовсюду. И те, которые у нас под стеной, тоже туда подадутся, потому как всяко интереснее, чем на нас впустую выть. Любят они кровушку свежепролитую, прям дуреют от нее. Только поспешить надо, потому как бриз ночной в наших краях по лету хоть и запаздывает сильно, но не так долго до него осталось. Хотя чего это я… Может и не быть его при сильном отливе, такие вот дела тут с погодой.
В голову пролезла еще одна идея: неожиданная, безумная и одновременно многообещающая.
— Баркасы, говоришь… Татлос, а что у вас за баркасы?
— Баркасы как баркасы, что о них еще можно сказать.
— Тут такое дело… Остров, что почти напротив бухты, знаешь?
— Да кто ж его не знает?
— Вчера на него приплыла Вдова Лодочника.
— Святые старцы! Помилуй меня, Господи! Дан, вот как же нам теперь жить здесь, если такие страхи начались? Разбойники морские, погани орда, и теперь еще сама Вдова неподалеку зачем-то объявилась. Прошу тебя, никому не рассказывай о ней, и так народ в страхе.
— Есть у меня идея по поводу вашего переселения в более спокойное место, но об этом, как всегда, потом поговорим. Вернемся к Вдове. Она ведь так и торчит на этом острове. Ей теперь не на чем уходить: ее баркас мы забрали.
— Забрали баркас у Вдовы?!
— Ага.
— Не врешь?
— Спроси у моих людей, они помогали.
— Господи… И как наглости на такое хватило? Я бы помер, но и близко к ее лодке не подошел. Всякий знает, что вы, стражи, погань ни во что не ставите, но все равно удивил… крепко удивил… И она вот так прямо взяла и отдала тебе лодку?
— А кто ее вообще спрашивал? У Терека лагерь был на острове, но при виде Вдовы он оттуда быстро перебрался. На материк она ведь ногой не ступает.
— Говорят так, но не знаю, можно ли такому верить.
— Мы превратим один баркас в ее лодку.
— Чего???
— Ну как бы в ее лодку. Обольем кровью, посадим на весла ребят, прикажем вести себя будто неживые. Еще надо сделать, чтобы уключины скрипели на всю округу, пусть в темноте хорошо слышно будет. И черный плащ с капюшоном. Ночь лунная, тихая. Услышат скрип, потом увидят баркас, на котором стоит темная фигура. И баркас приближается к кораблям. Что сделает Терек и его люди?
— Ну… если самым первым делом, так перепачкают штаны. Свои штаны.
— Это понятно, что не чужие. А дальше чем займутся?
— Да помчатся прочь с кораблей.
— А на берег как раз начнет сбегаться погань, привлеченная запахом крови и шумом. Понимаешь?
— Что ж ты сразу так просто не объяснил, а только и делал, что Вдовой пугал? Как же трудно с тобой разговаривать!
— Как смог, так и объяснил.
— Я одного боюсь: переменится ветер — и не почуют твари кровь издали.
— А мы подожжем корабли, если их бросят при подходе баркаса. Огненное зелье ведь есть, сам говорил. Зарево будет такое, что издали увидят. Твари разве не заинтересуются костром?
— Им все интересно, лишь бы не тишина мертвая. Даже на колокольный звон примчаться могут, уж до чего святой звук. Так что должны прийти. А корабли точно бросят. Я бы точно бросил, а ведь посмелее Терека буду.
Не слишком скромное заявление, но хочется ему верить.
— Мне понадобятся восемь гребцов на баркас. За Вдову сам сойду, только плащ нужен подходящий.
— Да плащ найдем, а вот с гребцами беда: народ больно боязливый. Страшное ведь дело, да и грехом попахивает.
— Найди юнцов вроде сына преподобного. Они бояться еще не научились. У меня три человека, из них двоих тоже попробую на весла посадить. Им не привыкать, разок уже приходилось.
— Пойду я тогда плащ искать. И корова есть на примете болезная, брюхом хворает. С нее и возьмем кровь, хватит уже мучиться животине.

Глава 26
ПИРАТЫ ТЕРЕКА

Я не так уж мало занятий и профессий перепробовал. Кем только не был за свою недолгую, но, без лишней скромности признаюсь, яркую жизнь. Даже экстремистом случилось побывать. Точнее, участником общественного движения, которое с какого-то перепугу внезапно объявили экстремистским (а ведь каких девочек я там кадрил, такая богатая поляна накрылась!). Был складским работником в международном фармакологическом концерне (хлопотная профессия: вся дворовая шпана уверена, что у тебя дома сорок ящиков первосортных таблеток с интересными свойствами). Был смертельно больным человеком и параллельно участником секретной программы по заброске диверсантов в параллельный мир. Диверсантом этим самым тоже был (хотя почему был: продолжаю им оставаться, ведь не уволили еще). Был стражем самого загадочного ордена этого мира (и тоже продолжаю им оставаться).
Кем я ни разу не был — так это трансвеститом. Не знаю, может, несовременный или воспитание неподходящее, но почему-то в высшей степени толерантная мысль напялить на себя женские трусы, а затем накрасить губы и требовать называть не Даном, а, предположим, Анжелой, почему-то не приходила мне в голову.
Интересно, найдется ли в двух мирах хоть один человек, у которого хватит духу назвать меня трансвеститом за то, что я сейчас выдаю себя за особу женского пола? Ведь Вдова Лодочника может быть кем и чем угодно, но только не мужчиной. Судя по прозвищу.
Вы себе можете представить парня-вдову?!
У меня вот воображения не хватает для такого…
Дожил… Наверное, начальная стадия знакомства с Нью сказывается. Дурное влияние.
Плащ из некрашеной шерсти сочли недостаточно черным, и «дефект» поспешно устранили с помощью смеси жира и сажи. Этой же «косметикой» вымазали лицо. И руки.
Увлекшийся Татлос предложил даже приклеить к пальцам ногти из покрашенных лент древесной стружки, чем вызвал целый теологический диспут на тему: а есть ли у Вдовы Лодочника когти или хотя бы пальцы? Сложный вопрос: ведь свидетелей, видевших ее воочию на дистанции, позволявшей разглядеть такие подробности, в наличии не имелось. В ходе прений было теоретически обосновано, что пальцы все же должны быть, ведь ей чем-то надо забивать гвозди, а что до ногтей, так про то никто не знает и лучше не тратить на них времени.
И вот, принаряженный, как мечта гота-некрофила, я статуей застыл на носу баркаса, изо всех сил надеясь, что торчу на ногах не просто так, а для провоцирования приступов диареи у вражеских дозоров. Ведь должны пираты кого-то на реке оставить.
Но время шло, а на берегу не отмечалось никакой активности. Разве что поначалу какая-то тварь, невидимая во мраке, привязалась. Долго бежала вслед, а затем оставила в покое, догадавшись, что от нас ничего хорошего не перепадет.
Река впадала в море в полукилометре к западу от лагеря пиратов. Ближе к пресной воде они останавливаться не рискнули из-за обилия песчаных наносов, угрожающих кораблям. Местами эти мели поднимались почти к поверхности и зарастали тростником. Таким образом, устье представляло собой лабиринт проток разной ширины, в котором даже днем было трудно разобраться.
Пару раз мы заплывали в тупик, но в итоге все же выбрались на открытую воду. К этому моменту ветер, к сожалению, переменился: начал задувать с суши. Это поставило под вопрос план с кровью, но сливать ее за борт я не стал.
Не зря же корову погубили, пусть и болезненную.
Стоянку пиратов здесь уже не прикрывал береговой обрыв, но все равно ничего нового рассмотреть не получилось. Сейчас костры почти погасли, головорезы вокруг них, наверное, спят и видят сладкие сны. И даже невыносимо-зловещий скрип лодочных уключин им не мешает.
Оглохли или Вдову перестали уважать?
Темная глыба ближайшего корабля приближалась, и там нашелся кто-то бодрствующий:
— Эй! Кого там чума принесла?! А ну отзовись?!
Я, естественно, даже звука в ответ не издал.
— Родис! Сюда бегом! К нам плывет кто-то!
— Спятил?! Кому мы понадобились в такой час?! Все спят уже давно!
— Да не от берега плывет, а от моря! Поднимай народ!
— Хватит уже дурь нюхать!
— Да ничего я не нюхал! Вот сам послушай: идет кто-то на веслах!
Родис оказался поглазастее: не только услышал, но и разглядел, благо луны не только высоту прилива увеличивали, но и свет давали приличный, хоть и не в зените стояли.
Заорал как резаный:
— Братцы, да тут Вдова!!! Вдова рядом!!!
— Ты чего несешь?!
— Вдова!!! Сама Вдова!!! И на весле у нее наш Лотто сидит!!!
В ответ последовал целый хор перепуганных голосов, причем не только на ближнем корабле, но и на соседних. Благо стояли все поблизости, волны нет и слышно все прекрасно.
Помимо криков отчетливо слышались звуки беготни многих людей подоскам палубы и плески, подозрительно похожие на звуки работы весел. Причем весел не корабельного размера, а, скорее, лодочных. И вроде бы кто-то плыл или брел по мелководью, образовавшемуся в отлив.
По крикам можно было сделать вывод, что у моряков внезапно нашлись срочные дела на суше:
— Она не может шагу на берег моря сделать! Только на остров!
Спорное утверждение. Не знаю, как там настоящая Вдова, но лично я не чувствовал в душе ни малейших препятствий для высадки на материк.
Может, так и сделать? Судя по реакции моряков, выступление пользуется немалым успехом. Вот уж не знал, что во мне пропадает актерский талант. Роль, конечно, несложная: стой себе статуей, загадочно уставившись вперед, но все равно без вдохновения не обошлось. Если ступлю на берег и к тому моменту не разоблачат, то побегут пираты дальше, прямиком навстречу погани, которая так и шныряет под стенами иридиан, плотоядно при этом завывая.
Нет, не стану рисковать. И так уже обнаглел до полного неприличия. Действовать буду как планировал. Долой импровизации, я ведь не профессиональный актер, а жалкий любитель, причем начинающий.
Пираты, добравшиеся до берега, сработали не хуже лисы, посреди ночи оказавшейся в курятнике. Вновь разгорались костры, от них зажигались точки десятков факелов, после чего начинали метаться по берегу. Тишина осталась в прошлом, теперь там во всю глотку надрывались десятки человек. Расстояние не позволяло разобрать, о чем разговор, но я не сомневался, кого там сейчас обсуждают так дружно и громко: нескончаемый рев поднялся.
Не выходя из инфернального образа, я еле слышно скомандовал:
— Этот корабль сжигаем, второй тоже, а третий занимаем.
Порядок такой не зря установил. Последний корабль стоял дальше всех от берега, и непохоже, чтобы брюхом достал до дна, несмотря на уверения Татлоса. В мои планы не входило подарить пиратам шанс сбежать. Есть среди них чересчур прыткий негоциант, слишком много мне задолжавший. Да и остальным нечего делать в море: чем меньше там бандитов, тем мне спокойнее. Если получится сделать из Межгорья не безлюдную страну, богатую разве что костями прежних жителей, а нечто куда приличнее, то все силы приложу, чтобы подобная шваль исчезла или хотя бы перебралась в другие края, не мешая торговому судоходству.
Странно, но не нашлось ни одного смельчака, согласившегося остаться на корабле, к которому зачем-то направляется баркас Вдовы. Эскадра пиратов обезлюдела в две минуты. Удирающим головорезам оставалось хвалить небывало низкий отлив, благодаря которому те, кому не нашлось места в лодках, сумели добраться до суши пешком.
Норп вытащил из-под одеяла, играющего роль светомаскировки, зажженный фонарь, поджег от него ярко затлевший фитиль, пропитанный насыщенным раствором селитры. За что люблю иридиан: у них всегда можно разжиться редкими химикалиями. Нефть тоже нашлась, причем, если верить Татлосу, добывали ее здесь же, среди холмов, что поднимались за соленой равниной. В некоторых местах там достаточно прокопать колодец в рост человека, чтобы потом едва успевать ее ведрами вычерпывать. На ручьях и озерах пленка, из-за которой там ничего живого не найти, то и дело приходится обходить коварные ловушки, где можно с головой провалиться в асфальт.
Прям Кувейт какой-то.
Фитиль вел в замотанную тряпьем горловину увесистой керамической фляги, заполненной все той же нефтью. Руки у гребцов-невольников неслабые, так что Норп без труда забросил зажигательный снаряд на палубу вражеского корабля. Следом полетел еще один. Не скажу, что пламя взвилось до небес, но и не заметить его было невозможно.
Среди хора панических голосов, который гремел на берегу, раздалось несколько недоуменных. Еще бы: Вдова Лодочника до сих пор в поджигательстве не замечалась.
Мы подошли ко второму кораблю и тоже устроили на верхней палубе пожар, после чего пришвартовались к последнему и начали забираться по оставленной веревочной лестнице. Бойцы, до сих пор скрывавшиеся на дне баркаса, смогли наконец подняться во весь рост.
Недоуменных голосов прибавилось, среди них появились неприятные:
— Да это никакая не Вдова! Держи их! Они наши корабли поджигают!
Восемнадцать человек сгрудились на палубе захваченного судна. Учитывая, что практически все люди сухопутные, я пояснил, что надо делать:
— Укрывайтесь за бортами и ждите. Они от суши пойдут, не давайте им приблизиться. Если все же залезут наверх, скидывайте, нельзя, чтобы их здесь много оказалось.
Я не только юнцов набрал на это дело. Среди иридиан нашлись и зрелые, бывалые мужики. Пираты и все остальное достали их настолько, что даже Вдовы Лодочника не испугались.
Ну или не так сильно испугались, как считал Татлос.
В том числе я смог взять семерых арбалетчиков и одного лучника. На них сейчас вся надежда.
Пираты больше не верили, что мы относимся чуть ли не к потусторонним силам, но и не лезли нахрапом. Пока что не лезли. Уже слышались крики команд, неорганизованную толпу приводили в чувство, готовя к атаке.
Нам бы чуть-чуть продержаться: твари не должны заставить себя ждать. Если не появятся, придется уходить на баркасе, устроив пожар и на последнем судне. Жаль губить такой трофей, но удержать его столь малыми силами не получится. Слишком поспешно мы действовали, не продумав плана. Надо было уговорить еще несколько мужчин, пусть бы шли следом на втором баркасе, не приближаясь, пока не дадим сигнала.
Лотто, с большой неохотой согласившийся на мое предложение изобразить из себя гребца (удачно, кстати, вышло: несмотря на ночь, его смогли опознать, что добавило паники), произнес:
— Ветер поменялся. Опять на сушу дует.
Бриз это или что — не хочу даже знать. Такое надо использовать без раздумий.
— Кровь выливайте. Поднимите бочонок наверх и облейте борта корабля. И на мачту брызните, и на палубу. На все, что видите.
Чем больше смоченная поверхность, тем значительнее площадь испарения, и, следовательно, концентрация паров будет меньше убывать в зависимости от расстояния до источника. Значит, почуять кровь твари смогут издали.
Быстрее бы…
Пираты полезли в воду. Сперва она едва доставала им до колен, затем поднялась по пояс, быстро поползла выше.
— Стреляйте! — приказал я.
Огонь оказался не слишком эффективным. Стрелки неважные, да и ночь не лучшее для них время. Но даже первым залпом свалили троих, из которых поднялся всего один, да и то выл на все лады, рассыпая проклятия. Крепко зацепило.
Ответная стрельба оказалась куда скромнее по результатам. Ни в кого не попали, хотя несколько гостинцев просвистело опасно близко.
— Не забывайте укрываться за бортами! И где кровь?!
— Да сейчас уже начнем разливать!
Еще несколько выстрелов. Враг теряет четверых, у нас один не первой молодости мужик беззвучно заваливается на палубу. Болт угодил бедолаге в глаз, убив наповал.
Подхватив его арбалет, я снял и пояс с крюком — без него взвести оружие проблематично. Зарядил, присел у борта, выбрал кучку врагов погуще, не рискуя вести точную стрельбу из незнакомого оружия. Спусковая скоба оказалась неудобной, да еще и декоративно закрученной. Поторопившись, не стал с ней разбираться, из-за чего прижал с непредусмотренным рывком и ухитрился промахнуться по толпе.
Надеюсь, никто не заметил моего позора.
Отошел назад, нагнулся, перехватил двойным крюком тетиву, натужно, скрипя хребтом, выпрямился, взведя оружие. Теперь достать болт — и назад, к борту. Едва успел присесть, как над головой что-то со свистом пролетело. Метко бьют, несмотря на темень.
На этот раз вышло получше: болт пронзил чье-то пузо. Не убил, но это уже не противник. Да и вряд ли выживет, учитывая уровень здешней медицины. Панацею из органов тварей на рядового пирата никто переводить не станет, к тому же далеко не во всех тварях можно найти годное к употреблению сердце. Дефицитный товар, отсюда и цена.
На третий раз мне не дали высунуться: еле успел голову убрать, как в том месте, где она только что была, просвистел болт.
А затем пираты начали неистово ругаться. Ну да, глубина чем дальше, тем становилась приличнее. И наконец настал момент, когда им пришлось остановиться. Дальше только вплавь, а с этим вопросом у местных все очень плохо. Тем более с тяжелой амуницией и оружием. Ерунда осталась: всего шагов тридцать, но никак не преодолеть. Разве что ждать, когда продолжающийся отлив это позволит.
Вожаки быстро поняли, что отборной бранью нас не победить, и скомандовали отход. Арбалетчики противника, прежде контролировавшие борт корабля, подкарауливая наших стрелков, вынуждены были развернуться, что развязало нам руки.
Я успел снять двоих, прежде чем пираты слишком удалились, чтобы переводить болты.
Передышка. Ни мы не можем теперь стрелять, ни они. Да и рукопашной не пахнет.
У нас двое убитых и четверо тяжелораненых. Как ни приказывай, а все равно иридиане ухитряются подставляться. Осталось двенадцать боеспособных. Хватит этого против сотни противников? Сильно сомневаюсь…
Враги не спешили возвращаться. На берегу застучали топоры, слышались отрывистые деловые команды вожаков.
— Что это они там делают? — удивился Норп.
Я его не сразу расслышал. В трех десятках метров полыхал исполинский костер на месте соседнего корабля. От жара горело лицо, треск стоял такой, что пришлось Норпу еще раз повторить, куда громче.
Ответ у меня был:
— Думаю, щиты сооружают. Установят их на лодки и под прикрытием подойдут.
— Зачем им щиты? Их и без того такая орава, что, как ни стреляй, много останется.
Лотто пояснил:
— Мы многих убили и ранили. Я не считал, но не меньше десятка, а то и двух. Это много, братство Тереку претензию может за потери предъявить.
— Интересное у вас какое-то братство. Я вот служил солдатом и скажу тебе, что офицерам всегда плевать было, сколько нас вернется из атаки. А это еще что такое…
На суше послышался истошный вопль, а затем заорали сразу десятки глоток. Приказы вожаков вместо деловитых стали паническими, суетливо замелькали огоньки факелов — судя по их движениям, пираты выстраивали стенку параллельно береговой линии.
Я даже не успел понять, что это может означать, как донеслись новые звуки.
Душераздирающий визг, омерзительное кваканье, шипение, рев, вой… та еще какофония.
Твари не подвели — заявились.

У пиратов, должно быть, и правда имелся способ как-то маскироваться от погани. Чем еще можно объяснить, что орава, беснующаяся под стенами деревни иридиан, не обращала внимания на отблески костров недалекого лагеря. Ведь не больше пары километров до него было от южной стены.
Хорошо бы этот способ узнать — пригодится…
Зарево пожаров или запах крови привлекли тварей, или то и другое вместе — не знаю. Но, судя по шуму, на берегу сразу стало весело как никогда. Похоже, примчались не одиночки, а сразу приличная группа.
Видеть происходящего мы не могли, но по звукам поняли, что, понеся вначале значительные потери, пираты все же сумели справиться с тварями. Но передышки им не дали: подошла новая орава, на сей раз куда серьезнее. И монстры в ней были не быстроходными, а значит, куда сильнее прежних.
Но даже им не удалось смять Терека с ходу. Как ни сильны монстры, а строй умелых воинов их легко держит. Пираты, используя обрыв как преграду, оборонялись на береговой полосе с двух направлений и не без успеха. Это продолжалось не меньше часа, после чего уставшие головорезы начали сдавать. То один, то другой оказывался в лапах тварей, утончающуюся шеренгу начали то и дело прорывать.
Их давили со всех сторон, головорезам пришлось отойти от воды и прижаться к обрыву.
И в этот момент растерявшийся вожак допустил самую серьезную ошибку: скомандовал прорываться к лодкам, оставшимся на мелководье. Но не тут-то было. Я когда понял, что пираты отрезаны от воды, воспользовался моментом. Мы подошли к берегу на баркасе, прихватили на буксир все плавательные средства и оттащили их к кораблю. Иридианам лишние посудины пригодятся, а прежним хозяевам уже ни к чему, что бы они ни думали по этому поводу.
Сложно описать всю глубину расстройства пиратов, когда они, заплатив кровью за каждый шаг пути, добрались до мелководья и ничего там не нашли.
Прорываться назад к обрыву люди Терека не стали. Теперь мы хорошо видели, как они сражаются. По пояс в воде, двойной шеренгой, полукольцом, защищая раненых и…
Не только раненых они защищали. Около тридцати девушек — вот кого пираты оберегали как самое дорогое. Рабыни, отборные красавицы, чьи владельцы решили избавиться от лишнего живого груза. За таких наложниц на юге заплатят золотом. Как и за полтора десятка детей при них. Это будущая собственность серых жрецов, обреченная на стирание личности.
Самое обидное, что помочь несчастным мы ничем не могли. Слишком нас мало — остается радоваться, что в последнем порыве пираты не пошли на штурм корабля. К утру он встал на грунт и немного завалился набок, склонив мачту.
Можно много плохого сказать о Тереке и его людях, но должен признать: драться они все же умели и, зажатые в угол, не сдались, отбивались до последнего.
Не до смерти — нет. До спасительного рассвета.
То, что пираты забрались в воду, сработало во благо. Хоть подвижность ухудшилась, для работы в строю невелика помеха. А вот твари лезли в море неохотно и былой прыти не проявляли. Головорезы несли потери, но прорвать их строй, раздавить, смести лавиной уродливых тел погань не сумела. На опасные места оперативно подходили группки из трех воинов: два копейщика и крепкий мужик с секирой. Этого обычно хватало, чтобы навести порядок. По мере снижения численности бойцов строй скукоживался, но так и не распался.
Твари ушли, как только первые лучи солнца лизнули кромку обрыва. Слишком увлеклись, задержались, теперь им придется мчаться до убежищ, оглашая округу душераздирающим визгом. Ультрафиолет им не по вкусу или что другое — не знаю, хотя пытался установить. В Мальроке однажды устроил не слишком гуманный эксперимент. Приказал подданным поймать рейдера живьем (то-то они «обрадовались»), а затем неделю его держал на привязи во дворе замка. Тот с утра до вечера орал дурным котом или боязливой девкой, к которой полезли под подол немытыми руками. Но упорно не сдыхал, хотя уже к полудню обычно облезал, будто ошпаренный кипятком. За ночь ожоги исчезали, и все начиналось по новой.
В итоге его вопли всех достали, и некто оставшийся неизвестным в одну темную ночь снес ему голову. Таким образом, эксперимент остался незавершенным.

Пиратов осталось десятка три, из них ни единого без ран, наверное, не найти. И рассвет не принес им долгожданного отдыха. Одна беда сменила другую.
Едва начало светать, наш лучник стал периодически запускать в небо зажженные стрелы. Не знаю, чем пропитывали паклю, но след оставался знатный: издали видная струйка черного дыма.
Не заметить сигнала из крепости было трудно — слишком многие там его дожидались с великим нетерпением. Едва стих вдали визг тварей, как появилось войско иридиан: полторы сотни серьезно настроенных мужиков. Терек в очередной раз убедился, что слухи об их вопиющем миролюбии несколько преувеличены. Латников, конечно, не видать, но кольчуг и толстой кожи предостаточно, хотя основная масса в простых стеганках.
Пусть опытных воинов раз-два и обчелся, но пятикратное превосходство против врага, вынужденного всю ночь без отдыха сражаться, — это не шутка. Пираты, едва твари ушли, все до единого повалились на берег, переводя дух. И вдруг такие гости.
Иридиане действовали на удивление грамотно: все же не зря ими командовал бывший соратник Конфидуса. Это сейчас он епископ (хоть и непростой), а тогда был одним из лучших наемников северян (а некоторые уверяют, что самым лучшим).
Арбалетчики и лучники расположились на береговом обрыве. С такой позиции пираты видны как на ладони, а если надо будет увернуться от ответного огня, достаточно пары шагов назад. Бойцы ближнего боя разделились на два отряда и приближались к врагам по береговой полосе, полностью ее перекрывая. Таким образом, отбиваться от еретиков придется на два фронта, да еще сверху полетят стрелы и болты.
Хуже диспозиции не придумаешь, особенно если учесть, что на ногах осталось три десятка вымотанных воинов.
Я не питал к пиратам теплых чувств, но заранее сговорился с Татлосом, что будем делать в подобной ситуации: враг почти разгромлен, наше превосходство неоспоримо, но живая добыча, о которой мы предполагали, не пострадала.
А ведь сейчас, в схватке, девушек и детей могут задеть. Стрелки неважные, болты рикошетят о доспехи и камни. Всякое случается. Если есть хоть малейший шанс этого избежать, его надо использовать.
На одной из трофейных лодок подплыл поближе к берегу, закричал готовящимся к смерти пиратам:
— Тому, кто бросит оружие, сохранят жизнь. Я, страж Дан, даю слово. Это не касается только капитанов — Терека, Нара Гердо и его людей из шайки Шнерхов. Если таких не осталось, то сдавайтесь все, никого не убьют. Ну? Чего стоите? Через минуту никого из вас в живых не останется. Посмотрите на обрыв, стрелкам достаточно всего раз пульнуть, а те, кто внизу, потом добьют раненых. Ну?! Чего стоите?! Сдохнуть все до единого решили?! Бросайте оружие и поднимайте руки вверх!
Возможно, мои слова казались не слишком искренними, но жить ведь хочется, причем сильно, а они давали надежду. Сразу двое бросили копья на песок, один прокричал:
— Я сдаюсь на милость стража! Он обещал не убивать! Вы все это слышали! Слово стража!
— Вы что делаете?! — взвыл один из пиратов и, замахиваясь саблей, кинулся на своих слабых духом подельников.
Невзрачного вида «джентльмен удачи» выждал, когда тот развернулся спиной, хладнокровно вбил острие алебарды меж лопаток, провернул в ране, затем бросил оружие, поднял руки:
— Я тоже сдаюсь! Страж обещал! Слово стража!
— Ты скотина! — неожиданно заорал Лотго. — Терек был мой!
Обиделся. Без подарка остался.
На дальнем от нас фланге возникла суматоха, результатом которой явился корчившийся в агонии пират. Видимо, один из вожаков. Пираты наперегонки избавлялись от оружия, громогласно заявляя, что сдаются, не забывая при этом напоминать о моих гуманных обещаниях.
Не уверен, что все они выживут. Есть ведь еще иридиане и тот же Норп. Да и, если подумать, зачем отпускать разбойников? Чтобы вернулись с новыми силами?
Хотя у меня ведь масса вакансий на рудниках…
Скажем честнее: на каторге.
Бредя по воде к берегу, вновь обратился к пиратам:
— Вожаки, капитаны остались?
— Закончились. Ночью многим досталось.
— А купец?
— Да был тут где-то. Вон же он!
Нар Гердо прижался спиной к обрыву, пытаясь прикрыться связанным молодым человеком, почти подростком. Тот бы и без пут вряд ли ушел: к горлу опасно прижимается лезвие кинжала, лицо перепуганное, под глазом налившийся синяк. Во второй руке купец держал заряженный арбалет, лихорадочно наставляя его то на одного, то на другого приближающегося иридианина. Видя, что те не слишком этого пугаются, он визгливо заорал:
— Стоять! Никому не подходить! Я прикончу этого щенка, если подойдете! Он подохнет как баран! Стоять всем! Стоять!!!
Иридиане с явной неохотой замерли, а ко мне подскочил странно взволнованный Татлос:
— Страж, пообещай этому человеку жизнь! Тебе ведь верят! А мы потом сами его убьем, когда он отпустит Татена!
— Так это и есть сын Аратитиса?
— Да. Его схватили, но не убили. Не дай его убить, преподобный этого не переживет. А кто мы без Аратитиса? Что сироты…
Н-да… Нельзя сказать, что я так уж высоко ценю свое слово, чтобы не подарить его ненавистному купчишке. Но почему-то сомневаюсь, что Нар мне поверит. Знает, что не прощу ему ни ноги, ни всего остального. Тот же Норп этого не поймет, как и Ольб. У них к работорговцам лютая ненависть. Но спасать пацана надо. Обязательно надо. Пусть у меня, похоже, нормальные отношения с Татеном, но решает здесь именно Аратитис, а я ведь его даже не видел ни разу. Не пускали к больному. Если он будет мне обязан за сына, то переговоры о переселении здешних иридиан в Межгорье пройдут куда успешнее. Мне как воздух нужны люди, а такие, как они, нужны еще сильнее. И пусть церковь обвинит меня в создании гнезда ереси, я плевать хотел и на церковь, и на ее обвинения.
Демонстративно бросив меч на песок, я медленно направился к Нару, на ходу поднимая руки.
— Стоять! — тут же завизжал толстяк.
— Уважаемый негоциант, успокойся. Ты ведь видишь, что я безоружен.
— Еще шаг — и я ему глотку перережу!
— Ну хорошо, я стою. Доволен? Просто поговорить с тобой хотел. Я когда людям Терека сдаваться приказывал, немного погорячился. Согласен и тебе жизнь сохранить. Забуду все, что ты сделал. Обещаю: не убью. Просто бросай кинжал и арбалет, и тебя никто не тронет.
— Ты где дурака увидел?! Ха! Так я и поверил! Лодку мне! Я уплыву с этим щенком, вечером высажу его на берег, и он сам назад доберется!
— Нар, ну зачем почти ребенка ночью одного оставлять? Ты разве не видел, сколько здесь тварей в темноте шастает? Неужто слову стража не веришь!
— Да я бы убил тебя уже, тварь! Но хорошо помню, что, хоть ноги ломай, ты тут же прыгать начинаешь! Ты даже хуже твари! Лодку мне, иначе щенок умрет! Это ведь сын вашего главаря?! Да, еретики?! Так отпустите меня, если он вам дорог! К вам у меня зла нет! Не нужны вы мне! И плохого вам ничего не делал! Я просто за рабынями приходил! Давайте миром разойдемся! Лодку мне! Быстрее!
Вот что прикажете делать с этим террористом? Я заметил, как по шее заложника побежала струйка крови. Толстяк на взводе, рука дрожит. Того и гляди, нервы сдадут и преподобный останется без любимого сына.
Глазки-то по сторонам бегают, и голова вертится. Раз. Я, выждав удобный момент, сделал едва заметный шаг, вновь замер. Еще чуть, и можно рискнуть броситься, подставить под лезвие пальцы, отвести от шеи. Глаза мальчишки вспыхивают надеждой и яростью, он напрягается, уже готовясь к схватке. Наверное, как дадут возможность, зубами грызть Нара начнет.
Еще шаг. Еще. Еще. Уже можно.
Купец, перестав неистово крутить головой, зловеще протянул:
— Ну чего замерли?! Так?! Да?! Договорились?!
— Мы не можем отдать тебе мальчишку, — сокрушенно ответил я. — Давай меня бери. Вместо него. Мне твари не так страшны, доберусь назад, где бы ты меня ни высадил. И лодку выбирай любую, здесь их хватает.
— Дан! Не надо! — крикнули из-за спины.
— Нью! Ты что здесь делаешь?! — не удержавшись, крикнул я, оборачиваясь.
Девушка стояла, выскочив из строя иридиан, вид у нее был, мягко говоря, взволнованный.
Глупые вопросы задаю. Разве могла она удержаться, оставшись в крепости? И плевать, что я запретил оттуда нос показывать. Дождалась утра и ушла вместе с войском иридиан. Кто запретит стражу!
Вот ведь неугомонная…
Я вновь повернулся к купцу:
— Ну так что? Договорились? Моя жизнь вместо его?
— Ты?! Вместо него?! Глупец я, что согласился пойти вместо старшего Шнейха! Денег хотел, а погибель нашел! Сейчас я все-о-о-о понимаю! — Нар неожиданно улыбнулся торжествующе, будто поймав за хвост удачу. — Мне что так смерть, что иначе! Так получи же! Попробуй и это вылечить!
Арбалет в его руке приподнялся. Три шага дистанции, не промахнется ведь! Сумасшедший прыжок, руки вытянуть вперед. Стук спускового механизма, крик Нью за спиной, но я никого не слушаю, а живым снарядом лечу на врага. Пусть даже болт угодил в сердце, у меня останется несколько мгновений. Двоих жирный с собой не заберет, да и один ему вряд ли обломится, если вспомнить о моей живучести.
Кинжал оказался острым, но это не ослабило моей хватки. Лезвие на себя и в сторону, второй рукой удар в лоб: пусть запрокинет голову назад — это хоть на миг дезориентирует. Мальчишка не растерялся, резко присел, как только сталь перестала прижиматься к горлу.
Перехватив купца за руку с кинжалом, я развернулся, наклоняясь, перебросил жирную тушу через себя. Нар растянулся на песке амебой, и подняться ему не дали. Подскочившие иридиане, которые прежде стояли в десятке шагов за моей спиной, вбили в тело работорговца острия своих копий. Лотто, бравируя силой удара, ловко отсек ему голову, еще гримасничающую ухватил за волосы, продемонстрировал толпе, встретившей жуткое зрелище торжествующим ревом.
Вот ведь дикари… Страж раненый валяется, а они тут садистские развлечения устроили.
Впрочем, я пока не валяюсь. И вообще чувствую себя прекрасно. Разве что порезанные пальцы кровью сочатся, но по опыту знаю, что через пару минут все затихнет, а через час ранки прилично затянутся.
Осмотрел себя, но арбалетного болта не обнаружил. Странно, неужто Нар в упор промахнулся? Что взять с купца — не вояка. Хотя как-то очень уж уверенно говорил, что сейчас меня накажет. Жаль, что так легко умер.
Чего-то не хватало, но сознание не могло понять, чего именно. Что-то рядом… Кто-то должен быть рядом… Все ведь кончилось…
Над головами захлопали крылья, тоскливо, душераздирающе закричала белая птица.
Нет!
Жирная скотина!!! Да как он мог!!!
Расталкивая иридиан, столпившихся вокруг Лотто, продолжавшего демонстрировать жуткий трофей, я пробился через толпу.
Нар не промахнулся. Купцу глубоко в душу запала история с моим ненормально быстрым излечением. Конечно, такого не забудешь: человек со сломанной ногой спустя несколько часов захватывает один корабль и топит другой. Очевидно, он решил, что простым оружием меня вообще не убить, но чем-то досадить виновнику всех его бед хотел.
Как навредить неуязвимому? Надо не его пытаться достать, а то, что ему дорого. Видимо, понадеялся, что второй страж не таким живучим окажется.
Нью лежала на песке, обхватив руками древко болта, глубоко вошедшего в правый бок. Рядом с девушкой присел Норп, поспешно отрывая от своей не первой свежести рубахи полосу. Девушка была в сознании, хотя взгляд выдавал, что еще чуть — и отключится. При виде меня даже изобразила что-то похожее на улыбку и тихо произнесла:
— Дан, ты жив.
— Свол… Эта сволочь выстрелила не в меня…
— Дан, пообещай, что не дашь Белоснежке умереть. Я не знаю почему, но чувствую, что она умрет со мной. Убьет себя. Не будет есть, пить. Обещай.
— Умрешь?! Брось о таком думать!
Нью наконец сумела почти нормально улыбнуться:
— Дан, может, врач из меня и не очень, но не настолько же. Это печень. Здесь такое не вылечить. Ты же сам знаешь.
Норп кивнул:
— Кровь с желчью. Она до вечера не доживет. Жаль.
Похолодев, я без сил опустился на песок, врезал по нему окровавленным кулаком:
— Нью! Прекрати! Ты будешь жить!
Подошел Татлос, с ходу вник в ситуацию и, как принято у местных, без тени тактичности подтвердил невеселый диагноз:
— Она умирает. Сэр страж, ей ничем не помочь. Наверху есть телега. Лошадей порвали твари, но можно самим до крепости дотащить. В ней ее и довезем с другими ранеными, а там наши женщины дадут отвар, от которого она заснет и не будет чувствовать боли. Спокойно отойдет.
Вот и все. Вся медицина аборигенов в несколько слов. Нью усыпят, как усыпляют кошек в моем мире. По-своему правильно: зачем затягивать страдания.
Вся местная медицина.
Вся местная…
Вся…
Нет! Не вся!
— Сердце! Мы убили кучу тварей! И вокруг много валяется! Неужели ни в одной нет сердца?!
— Если и найдется, то слабое, — ответил на это Татлос. — Твари-то какие? Простые. Это в убежищах бывают с черным, да и то редко. Ну и среди перерожденных случаются. Печень пробита, слабым сердцем не вылечить, что ни делай. Кровь разве что унять, но зачем? Все равно ведь помрет. Зачем лишнее мучение?
— Татлос, ты ведь здешний!
— Год всего здесь прожил: какой же я здешний?
— Все равно! Знаешь, где убежище?! Хоть приблизительно?!
— Да откуда мне такое знать? Как твари пришли, так мы за стены не выбираемся. Думаю, в горах у них логово, там пещеры есть. Хочешь найти, чтобы добыть черное сердце?
— Да.
— Искать убежище ты не один день будешь, если твари тебя раньше не найдут. А она умрет. Быстро умрет. Даже если болта из раны не вынимать, до темноты не протянет. Плохая рана. Смирись, Дан, она отправится в лучший мир. Она страж, а для стражей врата в рай всегда открыты.
— Слишком часто ей приходится по другим мирам ходить…
— О чем ты, Дан?
— Тварь… Нужна сильная тварь… Очень сильная тварь… Убежище…
Мне нужна тварь. Такая страшная, что даже в рейды не выходит, охраняя убежище. Или перерожденный, у них тоже частенько находят черные сердца. Или…
Тварь…
Жуткая тварь…
А ведь…
Да, это вариант.
Я даже не замечал, что иногда мыслю вслух. Здорово накрыло. Татлос и Норп уставились на меня не без опаски и помалкивали.
Или я очень умен, или полный идиот — не уверен в ответе.
Присев, погладил шелковистые волосы Нью. Ей, наверное, было очень больно, но среди женщин бывают те еще загадки: никогда не знаешь, о чем они сейчас думают.
Вот и Нью не погрузилась в себя, а произнесла неожиданное:
— Дан, извини.
— Почему ты все время извиняешься?
— Я не осталась в деревне. Пошла со всеми. Я думала, что так будет лучше. Не знаю, о чем вообще тогда думала. Я боялась за тебя. Очень глупо получилось.
— Не бойся. Ничего не бойся. За меня тем более. Полежи, за тобой присмотрят. Терпи. Я ненадолго уйду.
— Куда?
— Принесу лекарство, которое тебя вылечит.
— Какое?! Что ты задумал?! Дан, я все слышала! Ни ходи никуда!
— Раз ты все слышала, то знаешь, что если ничего не делать, то ты умрешь.
— Я и так умру.
— Нет. Средство есть.
— Ты же слышал: не найти такого средства. Не ходи в холмы.
— В холмы? Даже не собирался.
— Тогда что ты задумал?
— Сказал же: принесу лекарство.
— Да не нужно мне твое лекарство!
— Не горячись, тебе вредно волноваться. И не решай за всех. Ты не только за себя в ответе, но и за Белоснежку. Ведь не хочешь ее смерти?
— Нет. Но ты же о ней позаботишься?
— Нет, Нью. Птица умирает вместе со своим стражем.
— Ты не можешь этого знать.
— Но знаю. Я однажды нашел стража. Его звали Буонис. Птица осталась с ним. Перья и несколько косточек.
— Дан…
— Молчи. Не надо ничего говорить. Лежи здесь. Обязательно меня дождись.
Склонившись, я коротко поцеловал девушку, резко поднялся, зашагал в сторону моря, на ходу приказав:
— Татлос, Нью не трогать, не переносить и не перевозить. Не надо пробовать ее вылечить, просто прижимайте повязки к ране. И навес над ней сделайте из паруса, а то солнце вот-вот припекать начнет.
— А ты куда собрался?
Как бы не слыша, я продолжал:
— Мне нужно два человека. Норп и Лотто, вы тоже со мной, привык я к вам.
— Так куда ты собрался, страж? И надолго?
— Нет. Я быстро. Возьму черное сердце — и назад.
Белоснежка, прежде не позволявшая посторонним даже пальцем себя тронуть, прекратила плакать в вышине, спикировала, ловко приземлилась на плечо, целеустремленно уставилась на море, параллельно моему взгляду.
Умная птица. Все поняла.

Глава 27
ЧЕРНОЕ СЕРДЦЕ

— Дан, неужто тебе так недорога жизнь? — продолжал свою заунывную песню Норп.
Никак не может успокоиться. Вчерашний невольник, похоже, привязался ко мне или планы великие строил насчет будущего, а тут я, его потенциальный сюзерен и благодетель, иду на явное, по его мнению, самоубийство. Ишь как разволновался. Пусть лучше пример с Лотто берет. Тот ни слова не произнес, с самым невозмутимым видом ворочает веслом, будто на лодочную прогулку вышел, а не на такое дело. Два иридианина, последние члены экипажа лодки, тоже тихо себя ведут. Правда, шепчут что-то непрерывно себе под нос. Похоже, молятся. Но, может, им положено в такое время молиться. Их ересь молодая, не обзавелась еще общепринятыми догмами, так что обычаи их общины могут отличаться от той, где заправляет Конфидус. У него работать предпочитали по утрам, а не поклоны в церкви отбивать.
— Норп, ты же знаешь, что без черного сердца Нью не выкарабкается. Черное сердце встречается в сильных тварях. Или ты считаешь, что тварь, которую я сейчас пойду искать, недостаточно сильная?
— Я так считаю?! Да кто тебе такое сказал!? Это не просто сильная тварь: все, кто ее видел, становились ее рабами! Страшнее трудно вообразить! Столько героев погубила!
— Ты ее видел, и Лотто, и я. И мы не стали рабами.
— Когда это мы ее видели?!
— Когда баркас забирали. Помнишь, она вышла из зарослей.
— Не знаю. Я не стал оборачиваться. На нее нельзя смотреть — про это каждый знает.
— Но я смотрел — и не стал при этом ее рабом.
— А как сойдешь на берег, так непременно станешь! Зря ты на нее тогда взглянул: она тебя теперь притягивает. Манит. Сам к ней идешь.
— Я бы не пошел, не выстрели этот жирный боров в Нью.
— Твоя Нью умрет, и ты тоже, если не развернемся.
— Я не дам Нью умереть. Достану черное сердце.
— Да ты вконец спятил!
— Возможно… Знаешь, Норп… У меня была девушка. Здесь. В этом мире. Впрочем, тебе этого не понять…
— Про девок я все понимаю, у самого бывали, чай не скопец. А про мир что сказал? Я не понял?
— Не суть важно… Той девушки я не спас. Не смог. Был в другом месте. А эту спасу. Я должен. Я за нее в ответе. Она ведь беспомощнее котенка. Да и нет здесь никого дороже нее. Для меня дороже. Тебе не понять.
— Чего тут непонятного? Приклеился к юбке, такое с каждым случиться может. Пусть она тебе и по душе, пусть сильно нравится, но такого она не стоит.
— Стоит, Норп, стоит…
Иридиане синхронно бросили весла. Лотто, тоже перестав грести, впервые за все плавание раскрыл рот:
— Вас паралич разбил?!
— Здесь мелко уже… — тихо произнес один иридианин.
— И что?!
— Можно до берега дойти, воды по пояс… — пробормотал второй.
— Да у вас девки храбрее, чем вы!
Лотто остервенело заработал веслами, компенсируя падение скорости.
— Не надо. Ждите меня здесь.
— А можно мы чуть дальше отойдем? — пряча глаза, попросил один из иридиан.
— Можно.
Воды и правда было почти по пояс. Бредя к берегу, я спросил Белоснежку:
— Тварь рядом?
— Нет.
Вот когда им очень надо, эти птицы умеют отвечать коротко и по существу. Жаль, конечно, что лишь в исключительных ситуациях это проявляется, все остальное время приходится выуживать капли полезной информации из моря чепухи.

Остров встретил меня какой-то подчеркнуто зловещей тишиной. Птички если и пели, то где-то вдалеке и как-то скупо, будто за каждый «чирик» им приходилось платить золотом, кузнечики, несмотря на солнечное утро, трещали неохотно, ветер хоть и задувал, но листвой не шелестел.
Напряжение в природе меня не удивляло. Где-то здесь, среди зарослей кустов с подсыхающей листвой и кривых деревьев, бродит Вдова Лодочника. Одна из самых загадочных тварей немалого пантеона погани. О ней ничего толком не известно. Всеобщее мнение: держаться от нее следует как можно дальше. Остров, на котором или хотя бы рядом с которым ее увидели, обзаводится предупреждающей пометкой на карте, и ни один мореход, пусть даже самый отмороженный, ни за какие сокровища к нему не приблизится.
С точки зрения здравого смысла то, что я сейчас делаю, относится к острым случаям сумасшествия. Но мне безразлично мнение окружающих. Мне нужна Вдова Лодочника. Точнее, то, что может скрываться в ее теле. Единственное средство спасти Нью. Увы, девочка права: здешняя медицина не потянет такого ранения. Грязный арбалетный болт в печени — это приговор.
Нью не умрет. От бухты до острова немногим больше километра, четырехвесельная лодка прошла это расстояние за несколько минут. Я и сам рвался грести, но вовремя одумался: мешал бы другим, да и силы перед схваткой лучше приберечь. Кто знает, каково придется в бою? Каждая мелочь может пригодиться.
Еще немного, и покажется широкая прогалина, поросшая кустами. Когда-то там были поля и огороды, а теперь лишь останки домов напоминают о брошенной деревне.
Белоснежка вспорхнула с плеча, резво полетела вверх, проверещав:
— А вот теперь близко!
Ну что ж, я хотел именно этого. Воткнул алебарду в землю, поспешно натянул самый мощный арбалет, который нашелся среди трофеев. Сомнительно, что уложу тварь болтом, но здоровья от раны у нее точно поубавится. С чего-то ведь надо бой начинать?
Белоснежка кружилась метрах в двадцати над землей, что меня беспокоило. Вчера, во время схватки с поганью и бегства, она так не поднималась. Что-то сильно ее пугает. Спасибо, что прочь не улетела, пытается помочь, волнуется за хозяйку.
Да где же эта тварь?! У меня времени нет ее дожидаться!
Не выдержав, крикнул:
— Эй! Я здесь! Теплый и вкусный! Сильно соскучился!
Иногда впору проклясть свой язык. Вот и сейчас он сработал будто спусковой механизм. Я даже понять ничего не успел: свист чего-то стремительно приближающегося и ошеломляющий удар в левое плечо. Тело взлетело, будто теннисный мячик, отскочивший от ракетки, короткий полет завершился сокрушительным ударом о дерево. Кромку шлема согнуло, она впилась в лоб, перед глазами брызнуло красным.
Да чем это меня так стукнули?! Фонарным столбом?!
Завалившись наземь, я жадно стал хватать ртом воздух, но ни глотка не мог доставить отбитым легким. Приложило так приложило. Самое паршивое, что, как ни вращал головой, твари не видел. Она исчезла так же неожиданно, как и появилось. Лишь омерзительный шорох в кустах, будто там упитанная змея ползает.
Опять свист, но вовсе не со стороны подозрительных кустов, а с противоположной. На этот раз я был чуть умнее и не стал пытаться вскочить в боевую стойку. Знаю, уже научен.
Вжался в землю всем телом. Что-то прошелестело над спиной, задело шлем с такой силой, что завязка, не выдержав, лопнула, и я остался без важной детали доспехов.
А еще успел приподнять голову и заметить, как, подстригая кусты, вдали исчезает черная плеть толщиной с садовый шланг.
Так вот чем она меня. Теперь я понимаю, почему вдовушка осталась без муженька. Кто же выдержит такие побои. Это тебе не банальная скалка.
Боевая плеть — оружие редкое и специфическое, а таких размеров и вовсе не виданное. Им не любят пользоваться из-за множества недостатков, перечеркивающих достоинства. Куда эффективнее ее близкие родственники — по-разному называемые грузы на цепях. Очень даже неплохо работают как против латников, так и незащищенных воинов, и простора им много не надо.
А вот плети простор нужен как воздух. Тварь не зря поджидала меня именно здесь, где деревья расходились в стороны, образовывая небольшую полянку. Можно стоять за кустами и, ничего не опасаясь, стегать обнаглевшего человечишку, пока в изуродованном теле не останется ни единой целой косточки.
Паршиво, но я до сих пор не сумел увидеть тварь. Она насмерть меня забьет совершенно безнаказанно. Здесь мне не выжить.
Но и убегать нельзя.
Черное сердце…
Вскочив, рванул в сторону деревни. Нет, я не настолько наивен, чтобы искать укрытие среди развалин. Вовсе не для этого бросился в ту сторону — мне просто надо промчаться метров двадцать, до кучки тесно расположившихся деревьев.
Свист застал на середине броска. Но вместо того чтобы падать плашмя, как в прошлый раз, я изо всех сил подпрыгнул.
Сработало. Тварь, ошибочно решив, что изучила мою тактику, стеганула ниже уровня колен, намереваясь проехаться по лежачему. Черная плеть прошла под ногами, едва не оторвав подошвы.
— Косая!!! Промахнулась!!! — почти истерично хохотнул я, прячась за деревом и выхватывая меч.
Достать меня напрямую Вдова не могла, но что ей мешало использовать плюсы своего оружия? Ничего. Вновь свист. Не пробовали стегануть веревкой по столбу? Что будет? Правильно: она намотает вокруг него несколько витков. Замените столб на дерево и расположите меня за ним. В итоге мы получим спутанного стража, к тому же дополнительно избитого.
Идея была простой: пусть плеть не на меня наматывается, а на лезвие меча. Заодно и проверим ее на прочность.
Увы — кое-чего я не предусмотрел. Сила удара оказалась такова, что меч, несмотря на все усилия, отшвырнуло назад.
В меня.
Хорошо, что держал его острием вверх и не перед самым носом. Он с силой впился плашмя в кожаный нагрудник, из-за чего перед глазами потемнело — мне в это место уже досталось несколько секунд назад, правда, с другой стороны. По лицу скользнуло черное, жирное, лоснящееся, омерзительное, со скулы начисто сорвало кожу, будто обертку с пачки печенья. Но уже следующий виток соскользнул с наклоненного к дереву клинка, и его намотало выше головы, и все остальные тоже.
Как ни трудно было, но я ни на миг не поддался боли или панике, выхватил кинжал, с силой провел его по плети, ухватил ее второй рукой, постарался удержать, продолжая пилить лезвием.
За спиной будто умирающая корова простонала, плеть под руками завибрировала, задергалась, пытаясь ускользнуть от кинжала.
Так что у нас получается?! Никакая это не плеть?! Живая?! Часть тела Вдовы?! Что-то вроде щупальца?!
Раз так, то получай!
Кинжал с удвоенной силой вгрызся в упругую плоть. Ощущение, будто армированную резину режешь: очень плохо поддается. Наверху мелькает черный жгут, поспешно отцепляясь от дерева. Врешь! Я быстрее!
Освободить плеть тварь не успела. Я пусть криво и медленно, но все же отсек ее. Из разрыва брызнуло черным, будто чернилами, вновь повторился омерзительный стон. Обрубок вывернулся из руки, пополз назад. Но недостаточно быстро — видимо, ранение сказалось на реакции твари. Успев его ухватить еще раз, я прижал конец к шершавой коре, размахнулся и в отчаянном ударе пробил насквозь, пришпилил, будто обычный шланг, глубоко погрузив острие оружия в древесный ствол.
Плеть натянулась, задергалась. Не тут-то было, кинжал засел крепко! Или стой, будто на привязи, или разрывай свою и без того подраненную конечность на лоскуты.
Как ни странно, новых ударов не следовало. Я уже не раз сталкивался с самыми разнообразными тварями и знал, что многим присуща асимметрия тела. Если, допустим, у человека две руки, то у них то же самое, но на одной могут располагаться когти сантиметров двадцать длиной, а на второй не больше пяти. Или как у копача: лопата и бур.
Почему бы и плети не оказаться в единственном экземпляре? Иначе что сейчас мешает твари наказать меня за неслыханную дерзость.
Плеть еще раз брызнула кровью и обмякла. Ее перестали натягивать. Зорко поглядывая из-за дерева, я внимательно следил за кустами, где исчезает ее дальний конец. Именно оттуда время от времени раздавались стоны злодейски терзаемого представителя крупного рогатого скота.
Ветки зашевелились, Вдова наконец выбралась из зарослей, отчаявшись освободить плеть. Все как уже видел раньше: та же антропоморфная фигура. Хотя теперь было понятно, что лишь издали ее можно принять за человеческую. Ноги вывернуты назад, как у гарпа, и такие же с виду сильные, перевитые жгутами жил. Тело скрывает что-то вроде доспеха из крупной, сильно вытянутой чешуи, будто тварь прикрылась небрежно выкованными из темной бронзы копиями орлиных крыльев. То, что раньше показалось капюшоном, на самом деле представляло собой уродливый костяной нарост, краевыми пластинами спускавшийся до края морды. Лишь в паре мест он расступался — из этих щелей поблескивали красноватые глаза.
Не понимаю, как такая образина питается, ведь рот если и имеется, то скрыт под этой разросшейся мерзостью.
Из-под вздыбившихся «перьев» дивного доспеха выглядывал огрызок руки, далее сужающийся до диаметра плети. Собственно, мой кинжал как раз и удерживал ее конец.
Вторая лапа была совсем иного облика — мои предположения об асимметричности подтвердились. Тоже похожа на обрубок, но если первую будто в локте отсекли, приставив вместо протеза шланг, то вторую обкорнали в запястье. Наверняка не просто так — это, безусловно, тоже оружие, и вряд ли мне понравится знакомство с ним.
Но тварь хотела обратного — познакомиться поближе. Иначе зачем ей шагать ко мне с таким целеустремленным видом? Не открою Америку, если скажу, что мои желания были противоположными. Сейчас бы вскочить и, навалив в штаны, с заунывным паническим воплем рвануть отсюда подальше, но нельзя.
Черное сердце…
Я помчался с места галопом, однако не прочь, сломя голову, а назад, туда, где начался наш бой. Контролируя взглядом тварь, увидел, как она вскидывает левую лапу, будто ковбой свой кольт. Понятия не имею, чем это мне грозит, но то, что именно грозит, — несомненно. Рухнул наземь, перекатившись. В левом плече будто граната разорвалась, от дикой боли в глазах потемнело. Похоже, здорово его повредило при том, самом первом ударе плетью, раз так на акробатику реагирует.
Что-то хлопнуло со стороны твари, оборачиваться и смотреть не было времени.
Все — я добрался. Арбалет так и валялся на том месте, где выпал из рук. Примитивная поделка, ничем не удерживаемый болт выпал. Спасибо, что не потерялся, рядом лежит. Развернулся, держа оружие в правой руке: левая почему-то не желала подниматься. Тварь стояла там же и так же направляла на меня лапу.
Выстрел. Дистанция минимальная — я не промазал. Не знаю, какой прочности наросты на голове, так что бить туда не рискнул. Болт ударил в грудь… и бессильно отлетел в сторону.
Да что за доспехи у нее?!
И тут случилось то, чего я никак не мог ожидать: тварь выстрелила в ответ. Отрывистый хлопок, на конце лапы что-то неуловимо стремительно мелькнуло, в правое плечо ударило с силой, с тошнотворным хрустом, с кровавыми брызгами и клочьями размозженного трофейного наплечника. От страшного удара меня швырнуло на землю, припечатав к ней всей спиной. В глазах потемнело очень основательно, я с трудом удержался на той тонкой грани, за которой начинается бессознательность, и даже заглянул чуть ниже.
— …Неограниченной автономности. Опасность значительного размера. Локальное запугивание разумных существ, прямой контроль тестового участка, отсутствие средств оценки редких факторов. Опасность для ценного тела. Тестовый участок необходимо срочно…
Вынырнул из тьмы, накатившей на несколько мгновений, скосил взгляд на правое плечо, горевшее так, будто в нем проделали дыру, после чего залили в нее чашку расплавленного свинца.
Гвоздь. Обычный кованый гвоздь. Грубо заточенный четырехгранный пруток с набалдашником корявой шляпки; похож на железнодорожный костыль. Именно шляпка торчала сейчас из моего плеча, все остальное ушло в тело.
Будь ситуация чуть другой, я бы, может, даже чуть обрадовался новому открытию. Оказывается, Вдове не нужен молоток, она прекрасно забивает гвозди левой конечностью, причем работать может с дистанции в десяток метров, а то и больше. И недостатка в боеприпасах нет: ведь это стандартная корабельная деталь, а острова богаты обломками судов — знай себе обшаривай их во время этого непонятного «контроля тестового участка».
Смогу ли я работать правой с такой раной? Если и да, то вряд ли в полном объеме. Для начала надо бы вытащить из плеча посторонний предмет, но на это потребуется время, которого мне никто не даст.
Левая рука тоже далеко не в порядке. Удар плетью, тот, самый первый, повредил и это плечо.
Тварь жива, я тоже, у нее одна верхняя конечность, у меня — ноль. По очкам пока ведет.
Вдова прыгающей, неровной походкой, забавно ковыляя на вывернутых лапах, подошла, наклонилась, из неровных щелей в костяном наросте холодно уставились красноватые мутные глазки. Она ничего не делала, просто смотрела, но возникло ощущение, будто на грудь мне уложили бетонную глыбу и с каждой секундой она становится все тяжелее и тяжелее.
Гипнотизирует?! Что-то там Норп рассказывал о рабах Вдовы?! Может, этот суеверный туземец был в чем-то прав…
Броню, защищающую тело, не пробил мощный арбалет, теперь разряженный. Меч валяется не знаю где, не дотянуться до него, кинжал остался торчать в дереве, руки на месте, но в то же время их почти нет.
Я искалечен и безоружен. Приплыли.
Но черное сердце…
В плече, пронзенном железом, что-то хрустит, вызывая взрывы боли, но их игнорирую, продолжая тянуться к сапогу. Ладонь наконец обхватывает рукоять ножа. От души плюю в морду твари сгустком кровавой слюны, одновременно вбивая лезвие снизу вверх, под заточенные на концах перья доспехов, что спускаются с пояса на манер короткой юбки. Край ее разрезает руку, рвет мясо, будто пила, но я достигаю своей цели.
Тварь наконец не замычала, а завизжала всерьез, дернулась, выпрямилась, попыталась отскочить. Хрен тебе! Преодолевая боль, непослушной левой успеваю обхватить, прижаться, продолжая правой крутить лезвием в ране, наматывая внутренности на клинок. Края доспеха Вдовы, наверное, все мясо с предплечья уже снесли, но это ведь мелочи, ради черного сердца можно и потерпеть.
В голове поплыло после сокрушительного удара, почти сразу последовал второй, чуть слабее. Лапы в дело вступили. И еще кое-что произошло: «перья» доспехов вздыбились, будто шерсть на рассерженной кошке, их острые концы впились в мое тело.
Но я не отпускал добычи, продолжая полосовать ножом единственное место, где, как надеялся, смогу поразить что-то жизненно важное.
Не знаю, сколько это продолжалось, но тварь постепенно брала вверх. Мои силы уходили вместе с кровью из десятков больших и малых ран, нанесенных «перьями». Она тоже билась куда слабее, но нечеловеческая сущность давала себя знать — время работало на нее.
Очередной рывок — и наконец случилось неизбежное: я растянулся на траве. Один глаз ничего не видит, второй заливает кровью, так что картинку различаю урывками. Тварь, неловко отскочив на несколько шагов, согнула лапы в коленях, присев, будто курица на кладку яиц. Она визжит без перерыва, пластины ее брони то поднимаются, то опадают. Монстр будто старается вжаться в землю раной — может, исцелиться пытается таким странным способом?
А за спиной Вдовы хищной походкой крадется приземистая фигура с занесенным над головой топором. Я хотел крикнуть, что по голове бить не стоит, там броня, но не успел.
Лотто не стал бить по голове. Он умел работать топором и с тварями сталкивался не первый раз. Пират отрубил ей правую ногу в колене и почти одновременно пнул в шею, заставив растянуться на земле. А затем пришла очередь бесхитростных ударов. Их часто можно увидеть в местах, где до сих пор сохранилось печное отопление на дровах: именно так раскалывают деревянные чурки.
Лотто рубил и рубил, время от времени переворачивал бьющуюся тварь на брюхо, после чего продолжал рубить. Обломки пластин доспехов Вдовы разлетались из-под лезвия тяжелой секиры, то и дело брызгали черным кровавые фонтанчики.
Я не просто смотрел, как работает Лотто, я полз к нему, продолжая сжимать нож. Скользкая рукоять норовила выскользнуть из ладони, но куда ей против моей хватки.
Я должен.
У меня получилось — добрался. Тварь будто поняла, что смерть принесу именно я, и попыталась отползти, натянув в струну плеть. Я задрал ей голову, нащупал глазницу и вбил нож, целясь в середину. Лезвие было застряло в самом начале, но затем под ним что-то с хрустом поддалось, и оно ушло в рану по рукоятку. Тело твари выгнулось в судороге, после чего опало и лишь мелко подрагивало, отвечая на удары Лотто, так и продолжавшего рубить.
Перевернувшись на спину, я уставился в небо, хрипло попросил:
— Прекрати. Просто отруби ей голову и распори грудную клетку. Сможешь?
— Попробую. Что за броня у нее: топор не берет эти пластины, только отрывает от кожи.
— Соберем все и сделаем отличный доспех.
— Ага. Хороший выйдет. Кхе! Дан, голову отрубил.
— Нити за ней тянутся? Есть сердце?
— Есть. Тянутся. Крепкие нити, топор не берет, в землю вминает.
— Рассекай грудь, ищи центр. Вытаскивать доводилось?
— Нет, только слышал.
— Его легко найти, к нему все нити тянутся. Дергай за них, не бойся, не порвутся. В центре будет кругляш, вроде монеты, вот он-то и нужен. Как найдешь, возьмись аккуратно и медленно тащи на себя. Будет тяжело, но, если не торопиться, за минуту-другую выйдут из тела вслед за центром.
— Мечом твоим попробую.
— Он не слишком острый.
— Всяко лучше, чем моей секиры заточка.
— Ты зачем пришел?
— Мой дед был героем, про него в тавернах пели барды. Как думаешь, про меня споют?
— Определенно… и не одну песню…
— Я тоже так думал. Как-никак, саму Вдову уложили.
— Она точно сдохла?
— Сам в это не верю, но без головы ни одна тварь не бегает. Все же убили. Странно, не так уж она страшна оказалась. Тварь как тварь. Жуткая, конечно, но они все жуткие.
— Ты только ради песни бардов сюда пришел?
— Нет. Я просто тот еще дурак, раз не остался в лодке. И еще я к тебе хочу, в твое Межгорье. Уж больно его Норп расхваливал.
— Когда только успел…
— Да так, болтали… Сам видишь: я могу пригодиться.
— А почему сразу со мной не пошел?
— Боялся…
— А потом?
— Тоже боялся. И сейчас боюсь. Дан, я достал сердце.
Дар речи пропал от страха. Я не смог задать простого вопроса. Сейчас все выяснится: зря я устроил бой, так меня искалечивший, или все же нашел то, ради чего пошел на риск?
Повернул голову, поморгал уцелевшим глазом, но так и не смог ничего понять: кровь и солнце мешали. И опять выручил Лотто. Провел по моему лицу пучком травы и — о чудо! — я стал видеть двумя глазами.
Выходит, не так сильно покалечился, как опасался.
— Страж, я никогда не видел черного сердца. Да и других не видел. И не пойму, каким надо быть шутником, чтобы такое сердцем называть. Совсем на сердце непохоже. Сам взгляни. Оно?
— Черное, — коротко ответил я и, блаженно улыбнувшись, развалился спиной на траве, попытавшись развести руки в стороны.
Ничего не получилось: и одна, и вторая отказывались подчиняться. Да еще и боль навалилась пуще прежнего.
— Лотто, доспехи… Доспехи этой образины из металла?
— Нет. На рог похожи и растут из тела пластинами.
— Это хорошо…
— Чего хорошего?
— Хорошо, что твари не научились наши доспехи таскать.
— А, вот ты о чем. Ну да — это, конечно, хорошо. Я и эти посек с трудом, спасибо, что не стальные.
— Сможешь вытащить гвоздь?
— Боюсь. Кровью изойдешь. Да и крепко засела, там же кость на кости, очень неудобное место. Надо клещами хватать, а они только в деревне есть. Эта девица разве стоила того?
— Стоила…
— А по мне, так нет. Тощая больно. Толку от таких в хозяйстве мало, да и мрут при родах частенько.
— Меркантильный ты человек…
— Что?
— Ничего. Знаешь, я тут уже целый год провел, и такое впечатление складывается, что не жил все это время, а играл, не отрываясь от компьютера. Ни одного друга не завел, ни одного по-настоящему близкого человека. Будто не люди вокруг, а нарисованные персонажи, управляемые несложными программами. Не вжился я в этот мир. А Нью не такая. Нью настоящая. Мы с ней одинаковые, и мир у нас один.
— Что-то я вообще ничего не понимаю… Тебе, похоже, очень плохо сейчас. По голове стукнуло?
— Помоги встать.
Как ни странно, но на ногах я удержался самостоятельно. Пошатывало, но это от потери крови. Ноги целые, серьезных ран нет. Мелких много, из-за проклятой шкуры твари, но такое на мне быстро зарастает.
Надеюсь, регенерация не подведет и на этот раз.
И еще надеюсь, что ресурс ее не исчерпается: уж очень не хочется устраивать себе перезагрузку вдали от дома. Даже не уверен, получится ли.
— Лотто. Сейчас мы должны быстро добраться до Нью. Если я не смогу сам дойти до лодки, тебе придется меня тащить.
— Сделаю.
— Если я вырублюсь и в себя не приду, вы должны отдать Нью это сердце. Целиком.
— Целиком?! Так можно проклятие на себя накликать!
— Я сказал: целиком!
— Ну понял… Только сам я не знаю, как это делается.
— Разрез в районе груди, крест-накрест, такого размера, чтобы детская ладошка его могла накрыть. На его центр надо положить эту черную штуку, от которой тянутся нити. Она сама проникнет в рану, и нити вслед за ней. Просто подождите несколько минут, потом везите Нью в деревню.
— Понял.
— И еще. Потом ты вернешься сюда и заберешь тварь, пока ее не растащили птицы.
— Да нужна она птицам. А тебе-то она зачем?
— Редкая она… Изучить надо… Да и насчет доспехов мысль хорошая…
— Доспехи из шкуры Вдовы Лодочника? Да уж, про тебя много песен сочинят…

Я был беспомощнее слепого котенка, к лодке меня чуть ли не под руку вел человек с очень непростой биографией. В бою он помог, но что будет сейчас? Ведь у него в руках ценнейший артефакт: черное сердце — тот еще соблазн. Во многих далеко не последних странах за такой трофей короли жаловали рыцарским званием и богатыми владениями. Величайшее сокровище этого мира.
Мне не оставалось ничего другого, как довериться Лотто. Да и какова альтернатива? Захоти он меня убить — сопротивления все равно не встретил бы.
И что это я вдруг задумал? Использовать сердце полностью? Переводить его целиком не входило в первоначальные планы. Нью спасет и одна нить. Но нет же: я решил потратить все. А ведь это риск, такие операции не одобряются церковью вовсе не из-за пустых суеверий.
Но я почему-то возомнил, что стражи обладают своего рода иммунитетом. Если попугай выбрал человека, то перерождение ему не грозит.
А еще Нью не так давно интересовалась черным сердцем, придя к выводу, что ей оно может пригодиться.
Вдова, если подумать, оказалась не столь уж страшна. Будь у меня Штучка или хотя бы матийский меч, помощь Лотто не понадобилась бы. Да и с этими железяками мог победить без проблем, просто не знал, чего ожидать от противника. Загадка ведь сплошная.
И по голове меня хорошо приложило, иначе почему я совершаю столь противоречивые поступки, напрочь позабыв про все, что планировал чуть раньше? Оставшийся процент занят осмысливанием того, что может подождать, — сейчас о другом думать надо. И уж перескакивать с мысли на мысль — последнее дело. Да, так легче отвлекаться от боли, но в то же время мозг работает неэффективно.
Что вообще можно ожидать от человека, девяносто девять процентов мыслей которого сосредоточены вокруг одного: надо передвигаться так, чтобы не побеспокоить гвоздь, засевший в плече.
Гребцы-иридиане при виде нас начали неистово креститься, а Норп охнул:
— Дан! Ты весь в крови!
— Помоги умыться, я не могу шевельнуть рукой. Кровь надо убрать, а то Нью перепугается. Да вылезай ты, Вдовы больше нет.
— Как — нет?!
— А вот так. Померла.
— Вы убили ее?!
— Она теперь без головы и без ног, — ответил на это Лотто.
Норп, похоже, дар речи потерял — дальше молчал как пленный партизан.

Корабли мы заметили на полпути к берегу. Лотто поднял весло, указал направо:
— Демы! Дан, демы!
Обернувшись, я скривился. Две галеры идут параллельно берегу, как раз на нас. Успеем мы добраться до лагеря пиратов или нет, одно несомненно: без внимания активность на суше они не оставят. И противник этот куда серьезнее, чем ребятки Терека. А если у них окажется специалист по тварям (а это в отах обычное дело), то лучше сразу повеситься, чтобы не мучиться долго. Не спасет нас деревянная крепость: против них и каменные замки защита ненадежная.
Опять воевать, а меня хоть в гроб клади — ни на что другое не годен.
— Две сотни воинов против полутора сотен у еретиков, — мрачно заметил Норп.
— Разве у еретиков воины?! — брезгливо заявил Лотто.
— Ну пара нормальных есть… Ты греби быстрее, а не то отрежут от берега.
От передней галеры отделилась крохотная точка. Поднявшись выше мачты, она по прямой направилась в нашу сторону, постепенно увеличиваясь в размерах.
Приглядевшись, я протер глаза, затем протер еще раз.
А потом расслабился.
Гребцов успокаивать не стал. Зачем? Пусть работают, ведь мне надо попасть к Нью — это главное. Все остальное потом.
У меня масса дел, даже не знаю, за что хвататься в первую очередь.
Нет, первое — конечно, это Нью. Спасти ее, а потом приглядеть, поделиться опытом. Черное сердце штука та еще — к ней привыкнуть надо, и помощь бывалого пользователя лишней не будет.
Не забыть приватизировать тело Вдовы. Как минимум изучить ее останки. Слишком уж странная даже на фоне самых странных тварей.
Надо срочно поговорить с Аратитисом. Не знаю как, но я должен его убедить. Еретикам здесь не место, а вот в Межгорье они будут очень даже кстати.
И как их туда перевезти, имея всего один парусник пиратов и две галеры, к тому же, как подозреваю, перегруженных?
Придется поломать голову…
Делать не хотелось ровным счетом ничего, а мечталось завалиться и отключиться часов на двадцать. И даже гвоздь в плече не помешает.
Когда я нормально высыпался последний раз?
Не помню…
Точка сильно приблизилась, да и на точку уже не походила — выросла. А затем с шумным хлюпаньем крыльев на борт возле меня приземлился Зеленый. Морда птица сияла как начищенный пятак — ведь это же какое счастье наблюдать меня после столь долгой разлуки! Он даже молчал несколько секунд, что для него крайне нетипично. Сразу понятно: захлестнут бурей непередаваемо сильных эмоций.
Но нет таких эмоций, чтобы лишили Зеленого дара речи на больший срок. Склонив голову набок, он прищурил один глаз, затем второй, после чего хрипло выдал:
— Отбивная, которую мне подавали утром, выглядела куда лучше, чем ты. Придурок, это где же тебя так отделали? На живодерне?
— И тебе привет, Зеленый. Я тоже соскучился.
— А я даже плакал по тебе и тем деньгам, что ты мне задолжал.
— Почему только две галеры? Где остальные? Ушли в Межгорье, а вы остались меня искать?
— А ты, я гляжу, еще не все мозги пропил.
— Кто за мной пошел? Арисат? Саед?
— В этом мире чего всегда хватает — так это дураков. Всех ты ни за что не перечислишь.
Вновь захлопали крылья, и неподалеку от Зеленого приземлилась Белоснежка, тут же сделав вид, что в упор его не видит и вообще таких растрепанных плебеев, как он, презирает всей душой. Но при всем при этом она непонятным образом давала понять, что будет не сильно против, если он начнет оказывать ей знаки внимания. А еще лучше, если рухнет у ее ног.
Женщины…
Мгновенно позабыв про израненного стража, попугай ошеломленно уставился на непонятно откуда взявшуюся потенциальную подругу, сделал было робкую попытку почистить перья, но, решив, что занятие это долгое и муторное, а знакомство не терпит отлагательства, приступил к общению:
— Мадам, простите, что борода не подстрижена, некогда за ней следить, дел невпроворот. Вы не будете сильно против, если я с вами прогуляюсь куда-нибудь? Тут, кстати, неподалеку есть замечательный сеновал.
А я в который раз изменил планы:
— Сушите весла, на галере свои. Друзья.
— Я уже понял, — сказал Норп. — У них ведь твоя птица была. Она и впрямь зеленая, как ты и говорил.
— Лотто, если я сейчас вырублюсь, сердце отдай им и объясни про Нью. Один раз они уже с такой штукой дело имели — думаю, у них это получится лучше, чем у тебя.
— Может, тебе они и друзья, а нам будет непросто им объяснять, почему ты такой избитый и без сознания валяешься. Так что постарайся не вырубаться пока что.
— Я постараюсь, Лотто… постараюсь.